Эра негодяев

И стрелки при них — не истомленные многонедельным ожиданием, сомнениями и страхами, а рьяные, нетерпеливые, настроенные на удар. Следовательно — ракеты, пожалуй, стоит отправить чуток попозже, когда станет ясной дата начала очередной балканской войны. С временным лагом, конечно — но, пожалуй, никак не раньше марта.

Подполковник встал, прошелся по своему кабинету. Придется вносить коррективы в операцию 'Обилич', теперь ему это очевидно. Надо идти к генералу.

Левченко вышел в коридор — и чуть ли не нос к носу столкнулся с Калюжным, только что вошедшим в здание Управления. Генерал от неожиданности едва не споткнулся, удержался, и, увидев, кто едва не стал виновником его падения — тут же развел руками:

— О! На ловца и зверь! Дмитрий Евгеньевич, ты мне нужен. Пошли в мою халабуду.

Они поднялись в кабинет генерала, и хозяин, пригласив своего зама сесть (но сам оставшись стоять), спросил у подполковника:

— Левченко, ты когда последний раз со своей матерью разговаривал?

Подполковник несколько озадачился. Подумал, поморщив лоб, и ответил:

— На октябрьские я ей звонил, поздравлял. А разговаривать… В отпуске, в июле.

— Скверно. Чаще надо с матерями разговаривать. Я тебе сейчас расскажу, как в Рязань съездил, а ты послушай, может быть, проникнешься.

Знаешь, Левченко, странные дела творятся нынче на свете. Ездил я сегодня утром в Рязань, к матери Максима Полежаева. Форму надел, ордена, какие под рукой были — в общем, все, как положено. Сел в машину, еду — а в душе черным-черно. Главное, думаю — как же мне это ей сказать? Погиб сын, погиб где-то в чужом краю, и не знаю я, где его похоронили, куда матери на могилку поехать… В общем, скверно так, что впору самому в петлю.

Ну да это ладно. Приехал. Хрущовка пятиэтажная, малость подзаброшенная. Двушка, что в адресе указана — на пятом этаже, под самой стрехой. Ладно, ползу по лестнице, душою мучаюсь.

Открывает мне женщина, пожилая, но такая… Как тебе сказать? Из старых советских учительниц, короче. Какие до самой смерти форму держат.

Зашел, представился. Дескать, генерал Калюжный, начальник службы, где сын ее служил. И вот при слове 'служил' она так на меня глянула… Не передать словами. И спрашивает: 'Он погиб за правое дело?' Меня, Левченко, дрожь до самых печенок пробила! Я ведь, ты понимаешь, только ей собирался сказать, дескать, мужайся, мать — а она на меня через очки так строго — зырк! Как будто я ученик ее, да еще не очень старших классов. А главное — спрашивает, за что погиб ее сын! Не как и когда — а за что! Ну, я ей, натурально — так точно, Екатерина Ивановна, погиб, выполняя важное задание, на боевом посту, в Болгарии. А она мне: 'Слава Богу, что он пал в бою. Умереть за Отечество — высшая честь для мужчины'.