Эпидемия

А что дальше?

— Дальше будет такая грязь, что и рассказывать не хочется.

— Да что вы!? — оживился куратор.

— Прошел месяц. Я ее больше не видел. Ни разу. А потом… По Академии стали ходить безобразные фотографии… — голос рассказчика неожиданно изменился. Валерий Алексеевич обернулся и с удивлением обнаружил покрасневшего от ярости, сжавшего кулаки Кашинцева. Невидящим взглядом он смотрел перед собой.

— Там была она, — продолжал он хриплым, прерывистым голосом. — Всюду. Она, видимо, не понимала, что делала… Наверняка. Ее напоили, да? Но я ее ни в чем не виню. Она не виновата. Виноват тот, кто сделал это. У нас был приличный фотокружок, я и сам неплохо фотографировал и сразу догадался по глубине резкости, по фокусу, что снимали откуда-то из укрытия. Понимаете?

— Ну, вот. Я отбирал эти фотографии. Но это было бессмысленно. Они были у всех. Потом в казармах появились самодельные колоды карт. Порнографических. И везде — она! А на пиковом тузе можно было различить какого-то мерзкого типа. Совершенно голого. Он стоял рядом с ней, но его лица не было видно — только неумелую татуировку на левом плече: огромный удав обвивает обнаженную женщину. Это было так ужасно! Я искал его. На всех курсах. И однажды, когда уже вроде бы все утихло, а начальники курсов отобрали все карточные колоды… Я увидел его в бане. Увидел эту татуировку.

— Мы дрались. Я ударил его шайкой по голове. У него вот тут, слева, над ухом, до сих пор должен быть шрам. Было много крови, меня стали оттаскивать, но я не унимался. Потом я неделю сидел в карцере — Академия все-таки, военное заведение. А когда вышел, снова отправился к нему. Но только он был уже не один. И меня банально отметелили. И я из карцера попал в лазарет. А потом…

— Я, кажется, уже догадываюсь, что вы сделали, — мрачно улыбнулся куратор.

— Ну да! Я снова стал искать этого подлеца. Но руководство курса отправило его в десятидневный отпуск. Домой. А меня вызвал к себе начальник и сказал: «Успокойся, парень. Все уже случилось. То, что нельзя исправить, можно забыть. Другого выхода нет. Я освобождаю тебя от занятий — на неделю. Поброди по городу, приди в себя». И выписал мне увольнительную.

— И что потом? — куратор, казалось, заинтересовался его рассказом. Теперь он следил за машиной наблюдения вполглаза.

— Ну, конечно, я пошел искать ее. Я часами слонялся вокруг того места, где мы расстались. И на четвертый день я ее увидел. Она шла в какой-то застиранной блузке, в безобразно сидящих «вареных» джинсах… Мода была такая, если вы помните. С Обводного канала дул ветер, в скверах шелестела первая пыльная листва… А мне она казалась еще прекрасней, чем тогда, на балу. Ну, и… Я догнал ее. Взял за руку, остановил. Она… высвободила руку.

Как-то затравленно посмотрела. В глазах у нее был страх.