Эм + Эш. Книга 2

На что Дёмин злился, конечно же:

— Не могу тебя понять. То ты ведёшь себя как нормальный пацан, то как полный урод.

И всё равно тогда было очень хорошо. А потом началось: смена, смена, смена… Ну, ещё сессия. Упрекать, обижаться, давить, настаивать и прочее подобное — не его стиль. Это, по мнению Шаламова, вообще удел дам. Позвал — отказалась, ну и пожалуйста. Поэтому злился молча, держал всё в себе. Нет, не держал, выплёскивал на Дёмине, но тот сам тоже хорошо выпрашивал. А вот Эм… он в её сторону не позволял себе и взгляда недовольного, не то что выпада. Да он бы и ждал, терпел, к тому же, недолго осталось. Но теперь Шаламов вообще не знал, что и думать. Это ведь что получается, такое было всегда? Потому что с виду Эм не удивилась, не опешила… Значит, её там лапали, а она улыбалась?

Это не ранило, это убивало.

В четверг Эм приехала к нему в академию. Он бы и рад пройти мимо, но она к нему не подошла, не заговорила, просто скромно стояла у стенда с расписанием и провожала его неотрывным взглядом, а во взгляде — обречённость и мука.

Ну и Дёмин, конечно, проявил инициативу. Заголосил: «О! Эм! Мы вот! Догоняй!».

Только тогда Эм подошла к ним, но посмотрела на него так, будто до смерти боялась, что он сейчас её прогонит. Он зверь, что ли?

Вместе, втроём пошли на Набережную. Дёмина вдруг прорвало на болтовню. Эм ему улыбалась, отвечала впопад, но Шаламов чувствовал её запредельное напряжение.

Присели на свободную скамью, Дёмин в лицах изображал зачёт у Суслова, хотя роль буффона ему вообще не шла, просто он пытался, понял Шаламов, разрядить неразряжаемое.

— Кто хочет мороженое? Пойду схожу.

Актёр из Дёмина, конечно, так себе — его фраза прозвучала явно как предлог, а не как предложение. Но Шаламова этот момент тронул, потому что теперь, напитавшись её близостью, он сам хотел остаться с ней наедине. Но вот ушёл Дёмин, и все слова встали комом в горле. Минуты две они с Эм просто сидели на скамейке молча, тайком поглядывая друг на друга. И даже воздух вокруг них едва не звенел от напряжения. Первой сломилась Эм, выдохнула горестно:

— Эш, нам нельзя по-другому!

Шаламов молчал. Он просто не знал, что сказать. Как это нельзя? Совершенно ему непонятно. Зачем тогда вообще нужна такая работа?

— Эш, мы должны держать себя в руках. Нам положено быть с любыми гостями вежливыми, но я сама от этого умираю.

— Тогда я не понимаю, — наконец выдавил он, — чем официантки вашего ресторана отличаются от уличных девок, если любой гость ведёт себя с вами так, как хочет, а вы улыбаетесь?

Эм, может быть, и оскорбилась бы, если б он хотел её оскорбить. Но Шаламов смотрел на неё серьёзно, с неподдельным недоумением, словно действительно пытался понять, в чём же тут разница. Лучше бы оскорблял — тогда волей-неволей включилась бы природная самозащита.