Марш экклезиастов

— С какого-то момента это перестаёт помогать… Какие у вас дальнейшие планы?

— Вернуться во Францию.

— Тогда вы едете со мной до Плимута — возможно, там будет оказия…

И мы ехали до Плимута. Я читал стихи — большей частью свои, хотя и переводы тоже. Иногда мы вставали и подходили к окну покурить. Это какая-то особенность поездов: даже в салон-вагоне курить хочется, стоя у окна. За окном шли то пустоши, то огромные заводские или станционные постройки из красного кирпича — более светлого и другого оттенка, чем тот, к которому мы в России привыкли. По негласной договорённости тему гибели России больше не трогали.

Он рассказывал о Севере. Это была не страсть, нет — зрелая любовь всей жизни. От этой любви можно уехать на войну, можно возглавить переворот и стать диктатором — но потом вернёшься с неизбежностью. Такая любовь чем-то похожа на смерть…

— Обязательно побывайте на Севере, — сказал он. — Я не знаю, как там Африка, Индия, Аравия… не знаю, не был, не тянуло никогда. Но я точно знаю, чем Север отличается от них — и от всего другого. Юг, Восток — лукавы. На Севере — нельзя врать. Ты должен быть смел, иногда отчаянно смел — и предельно, абсолютно честен. Попробуйте. Вы уже никогда от этого не оторвётесь…

Сперва-то дети Сасана обрадовались.

Потом-то дети Сасана удивились.

И наконец дети Сасана сообразили, что живыми-то они останутся, а вот богатыми…

Караван, растянувшийся, казалось, на полсахры, никак не мог принадлежать коварному отравителю Абу Факасу с конвоем его головорезов — ну разве что негодяй решил переехать куда-нибудь со всем хозяйством. Именно что со всем хозяйством: верблюды тащили длинные балки, прямые и гнутые, связки тёмных досок, необъятные тюки с различной поклажей.

Впереди на белом жеребце ехал темнолицый и крючконосый муж в белоснежной чалме, увенчанной пышным павлиньим пером. Перо крепилось с помощью застёжки с огромной, в кулак, розовой жемчужиной в золотой оправе. Правда, в седле он держался как-то неуверенно…

— Мы уже умерли и видим сейчас самого царя Соломона во всей силе и славе своей! — догадался брат Маркольфо. — Он, видно, едет в гости к царице Савской — может, и нас захватит по милосердию своему…

Но Абу Талиб, хоть и поэт, в такое не поверил:

— Нет, это принц из далекого Занзибара по своей воле, сам, принял ислам и решил, наконец, совершить хадж… Молодец!

Молодец тем временем неловко спешился и подошёл к бедным пленникам. Его спутники, не теряя времени, принялись поить разбойничьих коней и выигранных верблюдов.

Вода в серебряной фляге занзибарского принца была на удивление холодной и вкусной.

— Кто ты, наш нежданный спаситель? — Отец Учащегося протянул к темнолицему освобождённые руки.