Фараон Эхнатон

В это мгновение он бы с удовольствием перемолол на своих зубах кусок гранита, — лишь бы уйти отсюда подобру-поздорову. Но кто может сказать, что на уме у благого бога, пока не разверзлись уста его и слова его не достигли слуха? Может быть, пожурит он за нерадивость или придумает страшное наказание за то же самое, о котором потом долго будут помнить на земле Кеми? Но самое страшное, когда его величество молчит, когда взгляд его подобен летящей стреле. Тогда вымаливаешь у бога: скорей бы услышать даже самое страшное, скорей бы вонзилась стрела в самое твое сердце!

Фараон заговорил глухим, идущим откуда-то из-под земли голосом:

— Псару, моих ушей коснулись недобрые вести. Город, который дороже для меня сердца моего, выказывает неповиновение…

— О нет, великий царь, этого никогда не будет!

— Я хотел сказать: не весь город. Но недостойные его горожане.

— Это так, твое величество.

— Один из рекрутов плакал подобно женщине. Он не желал поднять меч в защиту своей земли. И еще другой последовал его примеру.

— Твое величество, они не сговаривались.

— Это несмышленыши, влюбившиеся в ляжки девиц.

— Можно ли оправдывать воина, привязанного к женской одежде?

— Никогда, твое величество!

— Если воина ждут ратные подвиги?..

— Никогда, твое величество!

Фараон насторожился:

— Что — никогда, Псару?

— Я хочу сказать, твое величество, что нет оправдания молодому воину, бегающему от службы в войске.

— Только ли эти двое проявили неповиновение?

— Нет, твое величество! Пятьсот палок получил еще некий юноша-каменотес. За то же самое.

— Он умер, твое величество. Истек кровью.

— И это все происходит в Ахяти?

Семер молчал. Ему было стыдно. Очень стыдно! Почему не расколется земля в это мгновение и почему не провалится в ее страшный зев семер Псару?

Фараон сказал, обращаясь к Кийе:

— Надо ли приписать все это моей мягкотелости?

Она отрицательно покачала головой.

— Тогда, может быть, — нерадивости семера?

«Вот пришла моя смерть от руки этой прекрасной женщины, пылающей любовью к его величеству». Так сказал про себя Псару-младший.

Фараон вздрогнул. Будто его самого обвинили в сих грехах. Уставился на Кийю. Непонимающе. И чуточку растерянно.

— Наверно, виноват я сам, Кийа.

— Нет, твое величество.

— Только не семер Псару! Разве не он наказал юношу?..

— Юношей, — поправил Псару, дрожащий.

— Ах, вот как! Это еще больше облегчает участь семера. Воистину невозможно во всем подозревать своих слуг. Подозрение ведет ко всеобщей подозрительности. Оно заражает поголовно всех. И тогда даже верховный владыка не останется вне подозрения.

Его величество вообразил себе, что не Кийа, а кто-то другой — более мудрый, многоопытный — говорит за ее спиной. Он сказал:

— Повтори, что ты сказала.