Фараон Эхнатон

 — Почему же не видеть? Все это происходит в Ахяти, в Кеми. Зачем же закрывать глаза?! Если бы меня позвали, я бы, напротив, глядела бы широко раскрытыми глазами. Знайте: любая мелочь нанизывается на память народа Кеми, писцы запишут ее на папирусе. Будущие поколения будут знать все и рассудят по-своему…

— Мама, но это очень долго! — Дочь чуть не плакала.

— А потом? — спросила в нетерпении царица. «… За Порогами Хапи много скал. Они крепки, как небо. Если бы наша дорогая царица превратилась в одну из скал — не было бы скалы крепче ее во всем мире…»

— Он сказал, что доволен своими подданными. Сказал, что будет добр и милостив к ним, ибо так желает эта самая женщина.

— Да. Что новые гимны он посвятит соправительнице и эти гимны будут прекраснейшими из сочиненных им.

— А уходя, обернулся и громко сказал: «Маху, сто палочных ударов семеру Ахяти. Я слышал, что в этом городе некий полоумный юноша рвал на себе одежду. Он не желал идти в полк.» И ушел. Обнимая ее. За плечи. И долгое оцепенение охватило придворных.

— Потом мы явились к тебе.

— Зачем он позвал вас к Окну явлений?

Семнех-ке-рэ был вполне определенного мнения на этот счет: чтобы царица узнала обо всем из первых рук. И чтобы досадить ему, Семнех-ке-рэ.

— Да, наверное, — произнесла царица.

Недалеко от нее — всего на локоть — на сочной траве паслась пугливая куропатка. Она подняла правую ножку, повернула голову назад. Глаза ее точно черный песок. В них — чистые домыслы и настороженность. Эту куропатку особенно любила царица. Могла любоваться ею часами. И ей казалось, что птица думает о том же, о чем думает сама. В любое время! В радости. В горе. В тревоге. Какая это чудесная куропатка! Вот и сейчас: кто-то крадется в зарослях, слышен шорох сухих листьев — и куропатка заволновалась. Сердце ее застучало в тревоге. Не так ли сейчас и царица? Не так ли тревожится? И не такие ли у нее глаза?

— Дочь моя, ни ты, ни твой муж не должны показывать вида… Не должны горевать.

— У меня глаза полныслез.

— Сердце слишком обижено.

— Не надо. Есть бог! Он встает каждое утро, чтобы обозреть Кеми.

— Он решает, что здесь хорошо и что худо.

— Решает, — благоговейно повторила принцесса.

Семнех-ке-рэ слушал царицыны речи, дивясь ее мудрости и беспредельной, воистину мужской выдержке.

— Сейчас каждая ваша слеза и вздох ваш горестный будут развлечением для этой женщины.

— Так что же нам делать?

— Уповать на святого отца нашего, который в небе, в ореоле диска своего.

— Уповаем, — произнесла в порыве благоговения принцесса.

— Он повернет тердца в нужную сторону. И люди обретут прежнюю душу. Светозарный бог наш Атон не оставит Кеми. Он пребудет с нами в эти трудные дни. И в эти, и в грядущие.

Голос у царицы предательски дрожал.