"Расследования Екатерины Петровской и Ко". Компиляция. Книги 31-50

– Я вам верю, – сказала Катя. – Но у меня другой вопрос. Скажите, тогда, летом пятьдесят пятого года, это ведь вы с Розой помогли милиции изобличить отравительницу детей, да? Вы рассказали про то, что она рассказывала вам?

Адель Захаровна глянула на Катю.

– Мы давно забыли об этом. Мы с Розой.

Молодой санитар помог ей подняться в машину к подруге.

– Про сына ведь даже не спросила. Пархоменко тут в реанимации умирает, а она, его мать, даже не спросила, – полковник Гущин повернулся к немецкой «Скорой» спиной.

Катя увидела чуть поодаль в машине охранника Павла Киселева и Виолу Архипову. Они и Офелия, стоявшая у капота, наблюдали.

Катя подошла к Офелии. Девушка за эти два дня еще больше похудела. Когда она двигалась, было заметно, как она хромает.

– Бабушка не в себе, – сказала она.

– Офелия, береги сестру, будьте осторожны.

Получилась этакая дежурная фраза, полицейская. Катя не хотела вот так… надо найти для них другие слова, понятные… они такие молодые…

– Маму теперь надолго посадят? – словно подслушав ее мысли, спросила Офелия.

– Все зависит от состояния здоровья Михаила Пархоменко. Если выживет… будем надеяться.

– Такая тоска, – Офелия смотрела, как «Скорая» разворачивается. – Павлик плакал всю ночь из-за мамы, из-за того, что она теперь в тюрьме.

Катя глянула на верзилу охранника.

– Он маму любит давно.

– Гертруда тебе про Павла ничего не говорила? Она, возможно, кое-что узнала, с ней Михаил Пархоменко поделился одной своей догадкой, версией.

– Какой еще версией?

– Ваша бабушка вернется, – Катя поняла, что и эти слова утешения не верны, но ей не хотелось отвечать на вопрос девушки, сеять в ее душе и в их доме новые сомнения – вот сейчас, в этот момент.

– Такая тоска, – повторила Офелия. – Зачем меня спасли? Я должна была умереть вместе с сестрой.

– Не нужно так говорить, слышишь?

– Вы не понимаете. Нам с Виолой можно будет увидеть маму?

– Можно, но только позже, когда следователь разрешит свидание.

«Скорая» скрылась за поворотом, бросив их, оставив их всех.

БРОСИВ ИХ ВСЕХ, НО ТОЛЬКО НЕ ЕГО…

Михаил… Мишель, которого когда-то… очень, очень давно… может, даже и не в этой жизни, его брат Александр Пархоменко считал человеком опасным, очень бы удивился тому, что мать уехала.

Потому что она была рядом с ним, когда он открыл глаза.

И совсем, совсем, совсем не такая, как сейчас – седая и полная. А та, которую он помнил в детстве – стройная со светлыми волосами и улыбкой, за которую не жаль умереть.