"Расследования Екатерины Петровской и Ко". Компиляция. Книги 31-50

Я просто не хочу смотреть, как в меня иголки втыкают, – Офелия кивнула на капельницу. – Заколебали. Но это нужно, а то ведь сдохла бы.

– Я понимаю, что тебе очень больно сейчас говорить про сестру, про Гертруду, но я должна… мы должны найти, кто ее убил, кто хотел убить вас всех.

Офелия молчала. Песня «Офелия, я люблю тебя» кончилась. Крутые панки запели «My life» – «Моя жизнь…».

– Вот эту песню Гера любила, хотя она всегда предпочитала Иглесиаса. Это потому, что он ей нравился как тип парня… она от таких просто тащилась. Я всегда думала, что она уедет от меня, от нас. Ну потом… в конце концов… Выскочит замуж и уедет за границу в Ниццу. Или в Америку. И я не хотела этого. Мы ведь с ней вместе росли, – Офелия смотрела в окно. – В гимназии когда учились, пацаны сначала проходу не давали – «не пей вина, Гертруда, пьянство не красит дам», я ради этого даже драться выучилась, папа все удивлялся, зачем я в комнате своей грушу боксерскую повесила. А затем, чтобы бить их, защищать ее. А потом вдруг мне защищать ее стало не от кого. Все пацаны в классе на Герку запали… ну, влюбились. Словно у них глаза вдруг у всех открылись. Бабушка той зимой сказала, что она очень похорошела и продолжает хорошеть. Вы ведь не видели ее?

– Нет, Офелия, к сожалению, мне не довелось.

– И мертвой… мертвой тоже?

– И мертвой не довелось. Осмотр тела делали без меня.

– Я бы хотела увидеть ее в последний раз.

– Офелия, последний раз был там, на празднике у реки.

– Там был ад. Я не хочу это помнить.

Катя встала и подошла к окну. На скамейке возле клумбы с чахлыми больничными цветами сидели двое – молодой мужчина могучего сложения и девочка, тоненькая как былинка. Охранник Киселев и Виола Архипова. Киселев курил, девочка теребила его за рукав. И вот он достал из кармана пачку сигарет и угостил ее. Поднес зажигалку.

– Твоя младшая сестра что, курит? – машинально спросила Катя.

– Ага. Маме скажете?

– Ты сама не скажешь?

– Зачем? У нее теперь и так – вечная ночь.

Катя посмотрела на нее. Прав, прав Гущин – за такие жертвы легко стоять горой. Жалость… Сердце сжимает жалость и сострадание.

– Надо было мне тоже умереть, – сказала Офелия. – Зачем меня спасли?

– Потому что хотели, чтобы ты жила. И сестра твоя младшая, и бабушка. И Гертруду бы тоже спасли, если бы это было возможно.

– Вы не понимаете. Я не знаю, как мне жить дальше.

– Ты очень любила сестру?

– Вы не понимаете, – повторила Офелия и выключила планшет. – Я любила ее больше всех на свете, а порой ненавидела. За то, что она меня жалеет. Что родители ею всегда восхищались. А меня даже лечить не стали.

– А, вы про это еще не знаете. Все равно потом узнаете, у меня с рождения, как это называется… «родовая травма», – Офелия дернулась под капельницей. – Я обожала Герку.