Его Уязвимость

– К-как… к-как так-то? Постойте! Это ошибка, слышите?! Не мог Федор такое совершить! Не мог!

Голос мамы звенит, поворачиваюсь, рассматриваю ее тонкую фигуру в сером легком плаще. Волосы она в косу убрала, на затылке шпильками собрав.

Нарядная, элегантная, светящаяся за секунду поникла вся, словно из нее воздух выкачали.

Не выдерживаю, подхожу, сразу недоброе почуяв. Атмосфера в доме изменилась. Радость словно насосом высосали и воздух стал неожиданно спертым, душным.

– Твари… какие же твари, – уронив трубку на пол, прошептала мать, почти неслышно, но я все же уловила.

– Мам, что случилось?! – схватила ее за манжет, а она на меня невидящим взглядом смотрит, на глазах синеет да за сердце хватается, неуклюже назад заваливается.

Едва ее ловлю, сама чуть не падаю.

– Мамааа! –  крик раздается сиреной.

Меня от шока парализует. Ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Потерялась я тогда. Не знала, что делать. Впервые такое видела.

– Че за крик?!

Федька пулей из спальни выскочил в сорочке нараспашку. На широкой груди уже поросль темная видна и кубики пресса девичий взгляд приковывают.

Высокий, плечи еще угловаты, но он едва в наш узкий дверной проем проходит. Я рядом с ним Кнопка. Так он меня в последнее время и называет. Вымахал братец за метр девяносто.

– Твою за ногу! – бросает резко, споткнувшись на нас цепким графитовым взглядом.

В секунду оценил ситуацию. Реакции четкие. К нам ринулся, маму, как пушинку, на руки схватил, на диван уложил, ноги ей поднял, подушку подставляя.

Действовал быстро, выверенно, без паники.

– Катька! Не стой столбом! Конечности разминай!

Пока я глазами хлопала, на кухню ломанулся, вернулся через секунду уже со стаканом воды. Мать облил. Она потихоньку в себя приходить стала.

– Очнись!

Шикнул на меня.

Брат оперативно в скорую звонить стал, пока я в ступоре находилась, застыв изваянием.

Впервые такое с мамой, и я перепугалась страшно.

– Не нужно скорой, Федя!

Голос Ирина Владимировна подала неожиданно властный. Она так иногда говорила с нами, заставляла себя слышать и подчиняться.

–  Мам! Как это не нужно?! Я звоню уже!

Отвечает брат, резко разворошив тщательно уложенные по случаю поездки волосы, вернув им обычный растрепанный вид.

– Не звони. Отпустило меня.

– Пусть приедут! Осмотрят тебя! – вторит брат растерянно как-то, но мама строго повторяет:

– Положи трубку, Федор! Поговорить надо. Я в норме!

Федька ее послушался. Безропотно.

А потом…

Потом убивался. Когда мамы не стало. Корил себя. Говорил, что если бы приехали врачи, может, и заметили бы неполадки с сердцем…

Это “может быть” подкосило.

Как я его ни убеждала, что мы всего лишь люди. Кто же знал тогда, как оно будет…

Но он приговорил себя...

А я вот думаю, что, может, не случись того чертового звонка, и она жива бы осталась.