Пленник ее сердца

Можно сказать, ему повезло: булавка не пронзила ему сонную артерию, хотя насчет везения не все так просто – сердце, похоже, уберечь не удалось.

– Видите, все в порядке: мы свободны друг от друга.

– Я бы не торопился это утверждать.

В то же мгновение Гриффин привлек ее к себе и завладел губами, словно хотел убедиться, что вкус ее остался прежним и на него никак не повлиял этот новый наряд. И хоть благодаря корсету ее прелести оказались выставлены на всеобщее обозрение, на ощупь она осталась все такой же. Он целовал ее жадно, нещадно, смакуя ее природный ягодный привкус, приправленный пьянящим ароматом бренди. Он торопился насладиться ею, забыв о сдержанности, забыв о приличиях, потому что в любой момент ожидал отпора.

Но она не оттолкнула его: напротив, ответила на поцелуй, приветствуя его натиск, встречая тихим стоном наслаждения, в котором было столько нежности и столько щедрости, что у Гриффина сердце защемило от благодарности.

Когда он наклонил голову, целуя шею, по спине ее прокатилась сладостная дрожь. Осмелев, он накрыл ладонью ее грудь, ощущая острую потребность осязать ее, проникнуться ее теплом, но вместо упругой плоти пальцы стиснули ватный валик.

– Я думала, вам нравится.

– Мне нравитесь вы, – пробормотал Гриффин, целуя ее шею.

Ответом ему был сладостный вздох, позволивший продолжить путешествие. Опустив руку в вырез декольте, Гриффин нащупал тугой сосок и принялся теребить его пальцами, а когда вновь овладел ртом, она откликнулась, и это робкое ответное движение ее языка вызвало в нем новый бурный всплеск желания.

Чувственный голод овладел им настолько, что он едва сдерживал желание сорвать с нее одежду, прижаться к ней – кожа к коже, – сорвать с губ неистовый стон наслаждения.

Он хотел большего: многих часов, дней, проведенных в объятиях с ней, – чтобы никогда больше не расставаться, ни на миг. Чтобы навек забыть, что такое одиночество.

Но Гриффин слишком хорошо понимал, что это лишь мечты. Женские объятия далеко не всегда избавляют от одиночества, и он знал об этом по собственному опыту. Пусть она и не была невинной девушкой, но это не давало ему права тянуть за собой в бездну ее душу, такую добрую и такую храбрую.

Гриффин оторвался от ее губ и, целомудренно поцеловав в лоб, опустил руки.

– Мне не следовало… Это не должно повториться, потому что… неправильно.

Он в последний раз крепко чмокнул ее в губы.

Не открывая глаз – длинные ресницы отбрасывали тень на высокие скулы, – Полина прошептала:

– Что там неправильно? Покажите-ка еще раз.

Беда в том, что он готов был продолжать демонстрацию часами, уже по всему телу, но ограничился лишь легким касанием губами кончика ее носа.

Недовольно надув губки, Полина открыла глаза, и его затянуло в ярко-зеленый омут.