Ее последний герой

Три ночи непрерывно стучащего в подслеповатое оконце дождя. И три ночи такого счастья и такой нежности!

Она задыхалась от этого счастья и этой нежности. Он целовал ее в тонкое запястье, в ямочку на сгибе локтя и в колючий затылок.

Ему показалось, что прошлого не было. Не было мутной, бестолковой и неправедной жизни. Позади – одна пустота. Он забыл всех своих женщин, словно после тяжелого наркоза выпал огромный кусок жизни, и вспоминать не хотел. Эта девочка зачеркнула все одним махом: движением тонкой и горячей руки, трепетом густых и темных ресниц, губами, шепчущими бесстыжие и сумасшедшие слова, от которых даже он, прожженный гуляка и бабник, бледнел и задыхался.

На площадке их встретили молчанием. Ему показалось, что Сашка Ткаченко даже злобно покосился.

Теперь Стася жила у него в номере. За их спинами, конечно, шептались и злобствовали. Ему было наплевать, а вот она переживала. Отработав, бежала в номер и, пока он не возвращался, на улицу не высовывалась.

Однажды поймал на себе взгляд Ткаченко.

– Не сгорю, не пылай очами! – бросил он ему.

Сашка дернулся, и на его лице появилась брезгливая и злая гримаса.

– Зачем это тебе? – спросил он. – Не наигрался?

Городецкий пожал плечами:

– Видимо, нет. А тебе что за печаль? Или завидки берут?

– Сволочь ты, – процедил сквозь зубы Сашка. – Что, не понял, с кем дело имеешь? Девочка эта не из твоих шалав!

– Может, из твоих? – прищурился Городецкий.

Сашка сплюнул, махнул рукой и пошел прочь, что-то бормоча.

Экспедиция кончилась, они возвращались в Москву. Он довез ее до дома, улыбнулся:

– Ну, пока? – и посмотрел на часы.

Она кивнула и, посидев с минуту в машине, открыла дверь и вышла на улицу. В зеркало он увидел, как она стоит, замерев, и смотрит ему вслед.

Он удивился, когда дней через пять вдруг ощутил такую острую тоску, что, несмотря на поздний вечер, быстро слетел по лестнице, ждать лифта было невыносимо, и бросился в Неопалимовский.

Она открыла не сразу, встала на пороге босая, заспанная, в детской смешной, тесноватой пижамке с веселыми вислоухими зайцами. Он крепко обнял ее и уткнулся носом в ее жесткую макушку. Она задрожала и, прижавшись к нему, вдруг горько, громко причитая, расплакалась. А он все гладил ее по голове и утешал, словами, которыми утешают малых детей."

"И все-таки он от нее уставал. Уставал от ее неожиданного и глухого, странного и непонятного ему молчания, от торопливого, захлебывающегося шепота, от безмолвных и печальных глаз, которые были красноречивее любых, самых откровенных, слов. Ему было хорошо с ней, но… Устав от Магды, он и представить себе не мог, что сможет снова ринуться в пучину новых, серьезных и глубоких отношений. А с ней, со Стасей, получилась бы именно пучина: волны, шторм, воронки и омуты.