Её двойная тайна (СИ)

Сейчас я чувствую себя рядом с ним защищённой.

Учитывая ошибки прошлого, Рома закатил нам грандиозную свадьбу с кучей гостей.

— Пусть все знают, что я женюсь на самой лучшей на земле женщине! — неустанно повторял он, когда я просила его сделать скромную свадьбу.

В тот день я была самой счастливой женщиной на свете. Единственное, что омрачало его, так это то, что рядом не было мамы. Что она так и не увидела, как я счастлива. Не увидела, что у меня все хорошо, и теперь я и дети под надёжной защитой.

— Она всё видит, — успокаивал меня муж, когда я начинала вновь грустить по этому поводу. — Видит и охраняет тебя оттуда.

Возможно это и так, только вот легче от этого не становится. С годами я научилась жить без мамы, но рана болеть не перестала. Едва я вспоминаю о ней, как к горлу снова подступает ком, а на глазах блестят слёзы. Нет, время не лечит, оно просто притупляет, затягивает кровоточащие раны. Но не более.

Рома не стал бороться за завод, сказал, что не хочет, чтобы его дети когда выросли думали, что нужны были ему только ради наследства. К тому же он решил, что все, кому доставался этот завод становились несчастными, а он этого не хотел.

— Хватит с нас бед и несчастий, — говорил он. — Я и так жалею о том, что хотел своего ребёнка использовать как средство наживы. И никогда себе этого не прошу. Вика и Ника не должны быть вмешаны во всю эту грязь.

Я понимала его и поддерживала. И была очень рада тому, что Белинский не тольковсё понял и пережил, но то, что он всё переоценил и расставил приоритеты. И во главе всего этого были я и наши дети.

Элину осудили на восемь лет и приговорили к отбыванию наказания в колонии общего режима. Перед судом мы приезжали к ней и рассказали всё, что узнали от отца Романа. Сначала она нам не верила, а когда поняла какую ошибку совершила, с ней случилась истерика. У меня до сих пор стоит перед глазами картина, как она мечется по комнате, забивается в угол и горько плачет. Вот тогда и говорят, пытается найти пятый угол. Помню как Рома схватил её и прижал к себе, несмотря на протест конвойного. Помню как она пыталась встать передо мной на колени, чтобы вымолить прощения за смерть моей мамы. Но тогда я уже не злилась на неё, она и так была наказана. И наказание это было очень суровым. И я сейчас не про срок, который ей дали, а про то, что она сама всё поняла, осознала и раскаялась. И ей со всем этим теперь предстоит жить. И если можно убежать от человека, убежать из города, да даже из страны. То от себя не убежишь. И эта история будет преследовать её всю оставшуюся жизнь.

На суде она просила у нас прощения, и мы её простили. Хоть её и приговорили к восьми годам, через пять лет она вышла на свободу по УДО. Мы очень удивились и даже испугались, когда она приехала к нам.