Первый, случайный, единственный

Но, конечно, не механически вставить, а как-то тонко, с очень глубоким чутьем и вкусом. А вот как – этого я уже не знаю… Я же не художник, – грустно добавил он.

Они еще немного поговорили о том, кого можно считать художником, а кого нельзя, потом еще о том, какой режиссер мог бы снять фильм про кавказского пленника, а потом Георгий почувствовал, что глаза у него сами собою закрываются… Все-таки еще сказывалась болезнь, хотя рана на плече больше не открывалась и кашель почти прошел.

– Саш, я посплю немного, а? – попросил он. – Что-то устал…

– Извини, Дюк! – спохватился тот. – Это меня занесло куда-то… Спи, конечно, спи. Спокойной ночи!

Георгий уже почувствовал, что медленно, счастливо исчезает, как будто растворяется в серебряном воздухе комнаты, когда до него, словно издалека, опять донесся Сашин голос:

– Дюк, а, Дюк… Ты совсем спишь?

– Н-не совсем-м… – собрав остатки сознания, пробормотал Георгий. – А что?

– Да, понимаешь, я давно хотел тебя спросить, но все как-то не решался… Если тебе неловко будет отвечать, то не надо. – Голос у него был смущенный.

– Мне ловко, – безуспешно пытаясь стряхнуть сон, сказал Георгий. – Что?

– Наверное, у тебя было много женщин, да? – спросил Саша.

Георгий ожидал какого угодно вопроса, кроме этого! Он даже про сон забыл – сел на кровати и вгляделся в Сашино лицо, освещенное луной. Лицо тоже было смущенное, как и голос; Саша отводил глаза.

– Ну-у, в общем, – пробормотал Георгий, – это не было проблемой… А почему ты спрашиваешь? – осторожно поинтересовался он.

– Потому что у меня это как раз было проблемой, – вздохнул Саша. – Помнишь, я тебе говорил, что из-за отсутствия борьбы за выживание в мужчине появляется что-то ущербное? Видимо, девушки во мне это чувствовали. Во всяком случае, я никогда не замечал с их стороны никакого интереса, – пожаловался он. – Да еще вид у меня неспортивный, мускулов никаких… Ну что я могу сделать, если мне не нравится мускулы качать?

– Да ничего ты не должен делать. – Георгий еле сдерживал улыбку, но понимал, что улыбнуться сейчас значило бы смертельно обидеть Сашу, а он лучше сам себе зашил бы рот, чем обидел бы его дурацкой улыбкой. – Я тоже мускулы никогда не качал.

– Тоже! – хмыкнул Саша. – Хорошенькое «тоже»!

– Просто я плавал много, – объяснил Георгий. – И на веслах ходил. И совсем не специально, я же у моря вырос, Таганрог же на Азове стоит. И камера довольно тяжелая, да еще штатив – вместо гантелей получается.

– Ты так говоришь, как будто оправдываешься, – покачал головой Саша. – Но я ведь совсем не для того спросил. Я совсем другое хотел спросить… Я хочу понять: чего они во мне не чувствуют? Ну, силы, страсти, таланта, наверное, да? Я, знаешь, все-таки не верю, что им от нас только деньги нужны.