Первый, случайный, единственный

Соврал, что за границу, по делам, поэтому и передает ей в Таганрог с оказией все свои деньги, чтобы не оставлять в пустой квартире, и не надо, мам, беспокоиться, за границу теперь легко ездить, не то что раньше, ничего особенного в этом нету, только звонить оттуда дорого, не смогу часто… Конечно, она все равно наверняка беспокоилась, но и она ведь привыкла к его отдельности от нее, к его непонятной ей жизни.

«Может, она и не узнает ничего, – думал он, невидящим взглядом обводя мешки с картошкой, какие-то ящики, которыми был заставлен этот просторный, по-хозяйски обустроенный погреб. – Решит, что я просто забыл ее, своими делами занялся, не до нее стало. Ну, бывает же так у кого-нибудь, может, она и не догадается…»

Но эти мысли уж точно были такими, какие бывают у страуса, когда он засовывает голову в песок. Георгий прекрасно понимал, что мама ни за что не подумает, будто он просто забыл ее… А что она подумает – об этом сам он думать боялся.

От этих мыслей дух его пришел в такой упадок, что и силы уходили быстро, как вода в крупный песок. К тому же его почти не кормили, предоставляя питаться сырой картошкой, и начались осенние заморозки, и рана то и дело открывалась, а кашель теперь совпадал с дыханием…

К середине октября, к своему двадцать пятому дню рождения, Георгий точно знал, что доживет в лучшем случае до зимы. Только не очень понимал, зачем ему этот бессмысленный «лучший случай».

– Ты зачем его сюда привел?

– А что с ним было делать? Магомед сказал, у нас зачистка будет, нельзя русского держать. А к вам не доберутся, сам знаешь.

– А ты не знаешь, что с ними делают? Пули жалко?

– Могли труп найти, яма свежая. Смотри, он здоровый какой, подлечишь, продашь. Он на камеру снимал, пленок целый мешок. Магомед сказал, можешь себе взять.

– Зачем мне его пленки, у меня тут что, кино? Отдай обратно Магомеду. Здоровый! Он подохнет через три дня, не видишь, да? И кто за такого заплатит, вы с Магомедом его от жадности держали, а мне теперь…

Дальше разговор пошел на чеченском, и Георгий перестал его понимать. Впрочем, нетрудно было догадаться, о чем спорят двое рослых мужчин, которых он видел только как смутные подрагивающие пятна. Торгуются, кто его застрелит, и кто будет возиться с закапыванием трупа, и где закопать труп, чтобы в случае неожиданной зачистки не было претензий к местной администрации.

Ему все это было совершенно безразлично. Он не вслушивался в разговор, мечтая только о том, чтобы снова потерять сознание, как все время терял его по дороге в это дальнее горное село, и больше не приходить в сознание никогда.

– Сильно кашляет. А если туберкулезом больной? – услышал Георгий; собеседники опять почему-то перешли на русский, да все здесь вообще хорошо говорили по-русски, почти без акцента.