Единственная женщина на свете

Что в этом особенного? Ей пришла охота меня напугать? Зря, я не из пугливых. Может отправляться на кладбище своим ходом.

– Она тебя любит, – жалко пробормотала я.

– Что ты заладила? Ну, любит. И что? А я не люблю. Немного поваляется в больнице, глядишь, мозги на место встанут.

– Стас…

– Да что за черт! Какое тебе дело до Насти? Давай, пожалей ее. Как была дурой, так дурой и осталась. – Он еще что-то кричал, а у меня в мозгах точно замкнуло. Как будто я вновь в комнате с низким потолком, а с крюка свисает веревка с петлей на конце."

"– Ты не знаешь, как это больно, – с трудом произнесла я, а потом заорала: – Ты не знаешь… сволочь, ненавижу тебя… ненавижу… – Мы стояли совсем рядом, глядя в глаза друг друга, и я повторила беспомощно: – Ты не знаешь, как это больно…

По его лицу прошла судорога. Он невесело усмехнулся и сказал:

– Теперь знаю. – Взял с кресла пиджак и ушел. А я осталась.

Дверной звонок надоедливо трезвонил, я поднялась и, ступая, точно пьяная, направилась в прихожую.

– Феня, ты дома? – взывал знакомый голос, я распахнула дверь и увидела соседку с третьего этажа. – Ты заболела, что ли? А я звоню, звоню… Да ты слышишь меня?

– Слышу, слышу. Чего надо?

– Мужчина к тебе ездит, высокий такой…

– Славка?

– Какой Славка, что я, Славку твоего не знаю. Высокий, волосы темные, на черной машине. Ты бы глянула, не его ли машина стоит. Возле гастронома. Кажись, его. Я в машинах-то не больно разбираюсь.

– Далась вам его машина…

– Так ведь это… стреляли там… Ты что ж, не слышала? Мы с Марьей Павловной гуляем, смотрим, народ бежит, ну и мы пошли взглянуть. А я говорю, машина-то у нас во дворе стояла. К Феньке, говорю, мужчина приезжал…

– Стреляли? – не поняла я.

– Стреляли… страсть…

– Где? – ухватившись за стену, спросила я.

– Так, говорю тебе, у гастронома.

Я боялась, что не смогу сделать ни шага, но побежала. Вниз по ступенькам, потом переулком к гастроному… Толпа любопытных жалась на тротуаре, машину Стаса с выбитыми стеклами оттащили в сторону, парень в синем комбинезоне посыпал песком кровь на асфальте. Мужчина в милицейской форме крикнул, чтобы я отошла, и вдруг пошел навстречу.

– Ваш знакомый? – спросил хмуро.

Я кивнула, не в силах оторвать взгляд от крови, которую медленно впитывал песок.

– Где он? – Слова давались с трудом, и я испугалась, что мужчина меня не поймет, и повторила отчаянно, собрав все силы: – Где?

– «Скорая» увезла.

– Он жив?

– Ну, если «Скорая» увезла, значит, пока жив.

Я не помнила, как добралась до больницы, с кем разговаривала, как оказалась в коридоре с расшатанной скамьей в углу. Я сидела, сцепив руки, без мыслей, без чувств, замерев в том спасительном мгновении, когда услышала «он жив», с отчаянной решимостью остаться в нем навсегда.