Не единственная

Смотрела на Рональда, спускалась по веревочной лестнице и обливалась слезами. Решение было принято, но как же больно это оказалось.

Машинально оперлась на руку матроса, когда садилась в лодку, опустилась на банку… Они отчалили, и вскоре, качаясь на волнах, под мерные взмахи весел, она смогла видеть высокую фигуру в черном на носу корабля. Он стоял, сложив руки на груди, величественный и одинокий. И смотрел вперед. Хотелось кинуться обратно, разбить это одиночество, раскидать его словами и поцелуями…

Но на другом корабле был Эдор. Такой же одинокий и еще не знающий счастья любви.

И вдруг высокая фигура на корабле резко повернулась в ее сторону, а в голове у Аньис прозвучал голос, глубокий родной голос:

— Останься, Аньис. Не ради тебя. Я не знаю, как для тебя лучше. Но я не могу без тебя. Останься — хотя бы на время, если можешь. Прошу.

Счастье взорвалось в груди и солнечными брызгами разлетелось вокруг.

— Назад, поворачивайте! — закричала она матросам.

Все в удивлении воззрились на нее. Но приказ выполнили беспрекословно.

Быстро, словно кто-то за ней гнался, поднималась она обратно по веревочной лестнице. А в конце ее встретили сильные руки, втянули на борт, и Рональд порывисто ее обнял.

— Я ошибся, — улыбаясь, сказал он, прижимая к груди ее голову. — Я не могу без тебя. Ты слишком нужна мне.

— А я не могу уйти, когда ты просишь остаться ради тебя самого, — улыбнулась Аньис и сильнее прижалась к нему, пряча лицо у него на груди. — Ты моя жизнь, Рональд Эль.

В ее душе много любви. Ее хватает на двоих. Но, может быть, Рональду она нужнее. Нужнее его одинокому изголодавшемуся сердцу. Ведь он сделал то, к чему долго шел, то к чему постоянно приближался, но все время отступал — попросил ее для себя.

Недостающая грань встала на свое место окончательно и засверкала всеми цветами радуги.

* * *Эдор опустился на свой флагман. Внутри все разрывалось от боли. И света. Он отпустил ее, она все равно всегда принадлежала Рональду. Обрел Сокровище, но отпустил. И это было так светло… Но так больно.

Казалось, душа уже порвалась в клочья, от нее уже ничего не осталось. Но нет. Именно теперь, сквозь эту разрывающую боль Эдор ощущал, что стал самим собой, обрел свою целостность.

Наверное, чтобы найти любовь во всей ее полноте ему было нужно именно это: отпустить, причем отпустить многократно. Отдать себя, обрести ее. И потерять снова — добровольно. Этого не доставало. И теперь, когда он прошел через это, боль была светлой. Та боль, что сопутствует любви.

Хотелось прилететь в свой грот и сидеть, глядя на море, пока плеск волн не утешит его. Но дел было еще много. Война закончилась, но оставались ее последствия.

— Это что за бардак вы тут развели! — рявкнул он, чуть не споткнувшись о ведро, неожиданно закатившееся под ноги.