Дымная река

Тридцать с лишним лет назад Хорек возвращался из своего первого вояжа в Китай. Дорога была тяжелой, в шторм пострадали растения, которые он вез в специальном ящике; соленые брызги и ветер сделали свое черное дело — погибла половина коллекции. Жутко расстроенный, Хорек наведался в Памплемус. На входе в сад он встретил Пьера Ламбера, молодого ботаника, недавно приехавшего из Франции. Оказалось, ученый придумал новый футляр для транспортировки растений, в котором глухие деревянные стенки заменил на прозрачные из толстого стекла. Он преподнес Хорьку два таких контейнера, не взяв за них денег.

— Мне с тех пор хотелось как-нибудь отблагодарить вашего батюшку, но мы больше не виделись. Печально узнать о его кончине."

"И тогда Полетт, отринув сдержанность, взахлеб поведала свою историю: рассказала о смерти отца, оставившей ее в бедственном положении, и своем решении добраться на Маврикий, где некогда подвизались ее родные; о том, как тайком пробралась на «Ибис», перевозивший кули, о путешествии, полном всяческих невзгод, и добросердечных матросах, помогших ей сойти на берег; о втором помощнике Захарии Рейде, одолжившем ей эту одежду, а сейчас под арестом ожидающем отправки в Калькутту, чтобы предстать перед судом за бунт на корабле; о том, что ей, без гроша в кармане, идти было некуда, и тогда она направилась в Ботанический сад и, найдя его в страшном запустении, укрылась в заброшенном доме, где теперь и живет на подножном корму.

— И что вы собираетесь делать? Уже решили?

— Пока что нет. Но коль я неплохо справилась поначалу, то, наверное, продержусь и дальше.

Хорек снова откашлялся.

— А что, если я предложу кое-что получше, мисс Полетт? Работу. Как вам такое?

— Работу, сэр? — насторожилась Полетт. — Какого рода, позвольте узнать?

— Должность садовника, правда, корабельного. У вас будет своя каюта со всем необходимым молодой даме. Жалованье боцмана, стол бесплатный. — Хорек помолчал. — Я в долгу перед вашим отцом.

Полетт улыбнулась и покачала головой.

— Вы очень добры, сэр, но я не потерявшийся котенок. Отцу бы не понравилось, если б я воспользовалась вашим великодушием. Да я и сама, признаюсь, устала жить милостынею.

— Милостынею?

Хорек вдруг изнемог, словно его подкараулила неведомая хворь: сдавило грудь, затряслись руки, нестерпимо зачесались глаза. Он рухнул в кресло и, схватившись за горло, с удивлением почувствовал, как с бороды его что-то капает. Хорек оглядел свои мокрые пальцы, точно они, претерпев необъяснимую метаморфозу, обратились в колючие побеги.

Он был не из тех, у кого слезы близко, и не плакал даже мальчишкой, насухо снося удары, тычки и пинки. Но сейчас казалось, будто все накопившиеся за жизнь горести оставили влажные дорожки на его щеках.