Двойняшки по ошибке

Послушно выполняю их приказы, а голос Бересневой для меня и вовсе служит маяком, словно я – корабль, терпящий крушение.

Схватки становятся чаще, разрывают меня изнутри. Заставляют кричать и плакать, едва не терять сознание. Собираю жалкие ошметки сил, чтобы сосредоточиться на рекомендациях. Дышу так, как диктует акушерка. Напрягаюсь и расслабляюсь по ее указке.

А еще… молюсь… Чтобы все с рыжиками было хорошо. И мысленно прошу у них прощения за то, что отдать их собиралась чужим людям.

– Слушай нас, не отвлекайся, – непривычно грозно возвращает меня в болезненную реальность Алевтина Павловна. – Давай!

Приказ тужиться тонет в моем очередном диком вопле. Я стараюсь. Очень. Превозмогая адскую боль, делаю все правильно!

И в качестве награды слышу тонкий детский плач. Но расслабляться рано. Еще минут десять мучений, которые кажутся мне вечностью, – и раздается еще один голосок.

– Вот и умничка, – хвалит меня Береснева. – Шустрая какая оказалась. Хорошо, что в больнице была. Из дома не довезли бы – в дороге бы родила, – смеется и лба моего касается, смахивая испарину.

Сделав лихорадочный вдох, закашливаюсь и обессиленно по сторонам озираюсь. Жду, когда мне рыжиков покажут.

– Отказники, – грубо, пренебрежительно звучит откуда-то сбоку, и я вздрагиваю. – Взвешиваем, одеваем и в кувезы.

Устремляю полный паники взгляд на Бересневу, которая тоже слышит каждое слово. Забыв о болях, о слабости, о полуобморочном состоянии после родов, я набираю полные легкие воздуха и выпаливаю грозно:

– Отдайте. Моих. Детей! Немедленно!

Ожидаю, что Алевтина Павловна в ответ наорет на меня, разозлится, но она… улыбается."

"– Вот и правильно, – кивает одобрительно, а потом жестом акушерку подзывает.

Нахмурившись, кручу головой, пытаясь распознать, что происходит вокруг. Зрение немного плывет от стресса и слез.

Но вдруг… Что-то тепленькое ложится мне на грудь, попискивает. И я замираю, боясь пошевелиться. Рядышком устраивается еще один сверток.

Опускаю взгляд и издаю надрывный стон, когда вижу на себе двух младенцев. Они такие крохотные, что теряются в пеленках. Глазки жмурят, мяукают возмущенно, но стоит им уткнуться носиками и губками в меня, как тут же умолкают. Только сопят смешно и мило.

– Рыжики, – приподняв голову, роняю слезы на их сморщенные щечки, касаюсь губами лобиков, обращаю внимание на отдающий желтизной пушок. Целую детей по очереди, стараясь никого из них не обделить вниманием и… любовью.

Да! Я люблю их. С самого первого дня.

– Анечка и Артем, – шепчу имена, которые давно им придумала. Но запрещала себе произносить вслух. Носила в сердце. И не зря.

Никому не отдам!

– Злата, а теперь передай их нам, – будто сквозь толщу воды, пробивается просьба Бересневой.