Двое среди руин

Устье у Наты оказалось маленьким и узким, отчего меня словно зажали в плотные и необыкновенно нежные тисочки. Ната владела техникой любви, как никто… и я не хотел думать о том, что это знание далось ей не просто так. Сжимая мышцы своего лона, она выдавила из меня все, всю мою силу, и это было настолько хорошо, что я в изнеможении упал, провалившись в забытье. В голове, словно что-то взорвалось, пропали и слух, и речь. Когда я пришел в себя от ее ласк, Ната удерживала мое тяжелое тело на своем, таком маленьком и хрупком на вид, прижимая мою голову и шепча:

— Я так счастлива! Это же чудо, быть с тем, кого любишь, кого хочешь… И я хочу тебя! Как я теперь счастлива! Ты не знаешь этого… Нет, знаешь, не можешь не знать — иначе бы не мог быть таким! Я люблю тебя, люблю и еще раз люблю! Желанный мой! Я готова тысячу раз умереть, все перенести, только бы быть с тобой, всегда! Ничего не было, ничего! Только ты, мой родной, мой единственный!

Всем сердцем я понимал, что она хотела этим сказать. В недавнем жутком прошлом Наты не было мужчин — только равнодушные, озверелые самцы. И только сейчас, только теперь, здесь, она испытала радость и счастье оттого, что может сама выбрать, кто разделит с ней ложе… И это ее выбор! Пусть девушка и я были единственными людьми, встретившие друг друга в этом кошмаре. Да, она потянулась ко мне всей своей измученной и обожженной душой, больше ей просто не из кого было выбирать. Но я не был зверем, использующим свою силу, чтобы заставить ее пойти на это. Я так же потянулся к ней, к живому и родному человечку, который стал для меня всем, самим смыслом нашей жизни среди изуродованной и искалеченной земли. Это еще не была любовь, я гнал от себя это слово… но чем это еще могло быть?

Как самую величайшую драгоценность, я обнял ее и лег на бок. Ната положила голову мне на плечо и призналась:

— Милый… Любимый мой… Можно мне тебе это говорить? Я ведь тоже не знаю, как это — любить… Я хотела быть с тобой, очень хотела! И я так боялась… Мне казалось — едва ты коснешься меня… и я сразу захочу тебя убить! А потом — нож, меч, что угодно! Но этого не случилось! Милый… Теперь — ты мой! Мой! А я… я отдам тебе все, всю свою жизнь… если только ты захочешь ее принять.

— Ната! Наточка!

Она крепко, словно боясь потерять, обхватила меня руками, и я, вдыхая запах, исходящий от ее волос, прижался к ним лицом, пряча, наверное, самую глупую и счастливую улыбку, какая может появиться у человека."

"…И произошло чудо! Ранним утром, мы, смущенные немного, но льнущие друг к другу, вышли из подвала, и при неярком свете посмотрели глаза в глаза. Легкие синеватые круги у обоих — последствия практически бессонной ночи.