Дверь на двушку

А там, по углам, шевелится что-то бесформенное, о чем страшно даже подумать, и потому ты уткнулся в эту кость – и грызешь, грызешь, и это будет тянуться целую вечность… И ничего больше нет, кроме этой кости и шорохов. Так пусть будет хотя бы кость… Без кости страшнее!

Что-то вразумляюще хлестнуло Долбушина по щеке. Растение, в которое он вцепился, падая в яму, и зачем-то все еще держал. Растению здесь активно не нравилось, оно хлопало листьями и рвалось отсюда прочь, и вот листом задело Долбушина по лицу.

Этот удар листом, более плотным, чем сам Долбушин, несмотря на то что это был всего лишь лист, вразумил главу форта. Он сумел услышать свою закладку. Дар бесконечного обновления, бесконечного открытия нового включился в нем. Человек со слабой волей видит путь, но не идет по нему, возвращаясь к привычным и удобным ошибкам. Мысль остается мыслью, не обрастает плотью практики. Но Долбушин всегда был решителен. Закладка, таящаяся внутри камня той, другой, первой закладки, помогла ему.

Зеленая жижа вспыхнула от чьих-то трепыханий, и Долбушин вновь увидел Тилля. Тот ползал на четвереньках и утыкался в вонючий гель лицом. Заглатывал его, смеялся, загребал руками. Жижа под его пальцами превращалась в пачки денег, сочные шашлыки на шампурах, автомобили, крошечных кривляющихся женщин, преуспевающих сыновей, окруженных целым выводком розовых свинячьих внуков, тоже цепко-преуспевающих, ненасытных как клещи, какие-то перекошенные, с кривыми крышами особнячки. Все это было бесформенное, неаккуратно вылепленное и, видно, только для Тилля реально существующее.

От контакта с гелем тело Тилля оплывало, съеживалось. Он точно огромное колесо с большой скоростью прокручивал свою жизнь, гнал ее вперед, убыстрял, упивался. Глотал свои грядущие удачи, как человек, который, решив поскорее узнать финал фильма, проматывает его вперед в ускоренном просмотре. Тилль не ощущал подмены. Упивался происходящим, пожирал тупиковые мечты, одерживал ничего не значащие победы, не догадываясь, что единственная ставка этих побед и единственный выигрыш – вонючий дряблый гель. Щеки его становились мягкими, словно стекали куда-то. И сам Тилль становился меньше. Уцелевшая одежда провисла на нем, будто стала ему разом мала.

Долбушин наклонился и стал теребить Тилля за плечо. Тилль, не поднимая головы, зарычал как собака, оскалился и опять уткнулся в свой гель. А сам все опадал, опадал. Долбушин подхватил его под мышки. Тилль был уже легким, пористым. Тело оплывало. Долбушин отпустил его, боясь, что Тилль порвется и стечет в его руках. Плотность, все та же плотность – она здесь решала все!

Выпущенный Долбушиным, Тилль со вздохом облегчения рухнул в гель, и тот сомкнулся над ним.