Две половинки

Мне картина происшествия совершенно ясна! Станиславу постоянно терроризировали, задирали, обзывали, толкали, шпыняли! Я думаю, в этот раз, когда Леша Мишин стал ее толкать, она отмахнулась и случайно попала ему по носу! Из всего выясненного здесь следует, что должностные инструкции нарушаются, первоклассники предоставлены сами себе, детская жестокость поощряется, жалобы остаются неуслышанными, дети становятся объектом обвинения самих же истязателей. И данное поведение поддерживается преподавательским коллективом! – прогремев постановлением суда, Сима смягчила впечатление, чтобы не перегнуть палку: – Странно, я о вашей школе имею совершенно иные сведения – как о серьезной, с сильным преподавательским составом…

Наступила тишина. Сима выдержала паузу, дав прочувствовать присутствующим взрослым всю глубину обвинительного приговора.

– Так. Теперь с вами, – и она развернулась к семье Мишиных.

Те затосковали уже давно – где-то в начале судилища. Пятой точкой чувствуя, что от этой бабы можно ожидать каких угодно неприятностей, и мечтали лишь об одном – испариться из этого кабинета как можно скорее и дальше!

– Вы знаете, что для трудно управляемых детей, склонных к жестокости, есть специальные учебные заведения? – вкрадчиво-страшным, чиновничьим тоном поинтересовалась Сима.

Степень бздения четы Мишиных и так уже зашкаливала, а тут с ними просто случился временный паралич, образно называемый в народе «кондратием» – они живо представили себе перспективку такого специального учреждения и позеленели на глазах у публики.

Сима осталась довольна и этим результатом.

– Надеюсь, до этого не дойдет, – слегка ослабила она напор. – Будем считать данный инцидент случайным и надеяться, что такое больше не повторится! Мне бы не хотелось переводить Станиславу в другую школу.

Она величественно поднялась со стула.

– Я думаю, детям и их преподавателю пора на урок! – И, приподняв предупреждающе одну бровь, для проформы спросила: – Или у нас есть еще какие-то непроясненные вопросы?

– Нет, нет! – замахала двумя руками перепуганная директриса.

– Вот и хорошо! – отпустила на свободу всех княгинюшка – всем спасибо, все свободны!

И Серафима красиво, величественной, неторопливой поступью, в полном соответствии княжескому званию, удалилась.

Больше Стаську никто никогда не обижал в школе. Ее побаивались, уважали, старались не задевать, можно сказать: холили и лелеяли, особенно мальчишки.

А Лешка Мишин стал первым помощником управляющего одного из самых крупных банков в стране.

– Излагай! – дала отмашку тетушка, когда стол был накрыт, а чай разлит по чашкам. – Утром я звонила в больницу, Василий Федорович жив и стабилен, из чего делаю вывод, что беда у нас личного порядка.