Рыцарь умер дважды

 — Адамс словно охрип. — Искренне надеюсь, что ваши слова не попытка укорить меня в недостаточных усилиях. Вам прекрасно известно: мои усилия по спасению жизни всегда предельны.

От слов веет грозой; ответ может ее усилить. Даже являясь прихожанином Ларсена, доктор Адамс не простит ему таких двусмысленностей, не только потому, что щепетилен в вопросах чести, но и из-за так и не изжитой идейной розни. Как она нелепа сейчас…

Я отрываю взор от Джейн. Не желаю ссор; двое — по чьим бы фортам они когда-то ни стреляли, — здесь не просто так. Я обязана напомнить об этом, а не молчать в ожидании, пока мужчины начнут играть фразами с подтекстом «Я вас не уважаю, будь вы хоть Господь». Обязана — и в своем праве.

— Это также известно нашей семье. — Я глубоко вздыхаю, сглатываю слезы. — Доктор Адамс сделал все, что было возможно. Как и вы.

Ком в горле; не могу говорить. Затравленно озираюсь, надеясь, что вернется мать: пятнадцать минут назад ей сделалось дурно, отец увел ее прилечь. «Придите…» — тщетно молю небеса. Но дверь плотно затворена. Никого нет, никто не найдет мужества переступить порог, и из Бернфилдов в комнате только я. Из живых Бернфилдов.

— Будет лучше, — преподобный будто не слышал, опять обращается к Адамсу, — если вы зашьете ее раны. Прямо сейчас. Если, конечно, вы не считаете необходимым вскрытие и…

— Для чего? — бездумно спрашиваю я, перебив Ларсена. — Для чего, если она уже…

Для чего зашивать ее распоротый живот, если она умерла? Почему это звучит так гадко? Моя сестра даже не остыла. Она держала меня за руку около получаса назад. Ее пальцы сжимали мои, губы шевелились, грудь вздымалась. Полчаса — прогулка перед завтраком. Полчаса — несколько вальсов. Полчаса — время, чтобы расчесать волосы и украсить их шпильками, или сплести венок. Оказывается… полчаса достаточно, чтобы разорвать жизнь на «до» и «после».

— Затем, мисс, — пастор обводит нас тяжелым взглядом, — что ее предстоит проводить. Контора братьев Блумквистов — если не ошибаюсь, единственное похоронное бюро Оровилла, — не слишком бережно обращается с усопшими. Что-то может потеряться.

Тошнота усиливается. Меня шатает, я опираюсь на стол.

— Прекратите! — Доктор рявкает, но спохватывается. Продолжает он почти с мольбой: — Прошу, преподобный, не надо. Мы все знаем, что тело бренно. И все же не стоит распалять воображение девочки. Пощадите ее, если хоть чуть-чуть способны. Что же касается вскрытия, как врач могу сказать, что причина смерти ясна. Родители не имеют возражений…

— Я еще поговорю с ними. — Ларсен отступает от постели. — И попытаюсь утешить, насколько возможно. Работайте.

Заученно шепчу это, глядя в пол. Ларсен проходит мимо так стремительно, что подол сутаны кажется крыльями.