Рыцарь умер дважды

Может, раньше ты даже любила его, как нередко ученики влюбляются в учителей. А если и нет, мне нравилось раздраженное смущение в твоем взгляде.

— Меня тревожат все. Просто мой долг перед ним особенно велик.

— Похвально помнить старые долги. А вот помнить новый тебе не придется, его можно отдать прямо сейчас.

— Что ты имеешь в виду, Злое Сердце?

Ты по-прежнему сидела, сгорбившись, спиной к огню. Быстро, скрывая дрожь в руках, вернула на стол кубок. Ты знала, что я злюсь, знала, что я тоже не забыл последнюю нашу встречу и не забуду нож, всаженный в меня тем, кого ты пришла спасать. И едва ли ты могла не понимать, что цена его жизни будет иной.

— Однажды я сказал, что собираю необычные трофеи, Жанна. Те, с которыми переходят грань. Граней много, и особенно они остры, когда ты молод. Последняя колыбельная, последняя игрушка, первая охота, первая кровь…

Я наклонился чуть ближе. Ты не отшатнулась, но слабо выдохнула:

— Если не хочешь, чтобы с головы твоего учителя срезали цветки, ты отдашь мне свой первый поцелуй. Я знаю… ни в том мире, ни в этом он никому еще не принадлежит.

В тишине и треске пламени ширились черные провалы, сгорала зелень твоих глаз. По вашим законам я оскорбил тебя, по нашим — лишь предложил обмен. Неравнозначный. То, чего я просил, стоило дороже жизни Меткого Выстрела, его ножа и даже твоего «Ты лжешь». Но не дороже твоего «ненавижу».

— Откуда тебе знать, Злое Сердце? — Ты выпрямилась, справляясь с собой, посмотрела пристальнее. — Может, я давно чья-то супруга. Думаешь, я берегу себя для кого-то?

Губы были алыми от запекшейся крови, лицо — белым, почти как горный снег, который я видел теперь лишь в снах. Не дрожал голос, только руки, сцепленные в замок.

— Я знаю тебя. Мне этого достаточно.

— Ты ничего обо мне не знаешь.

Но я знал. И я услышал, как по льду побежали первые трещины.

— Тот, кого ты изберешь, будет твоей второй душой, союзником во всем. Тебя невозможно любить иначе, и ты не можешь любить иначе. А я не вижу никого с тобой рядом. Ты одна. Всегда одна, святыни защищают себя сами. Только учитель пришел тебе на помощь. И ему ты принесла…

Ты ударила меня наотмашь по щеке, и я тут же перехватил твою руку. Я знал: так — почти не больно, но с бешеным отчаянием — белые женщины бьют только мужчин, сделавших дурное с их сердцами. Твои глаза блеснули, и я услышал в распалившемся рассудке: «Ненавижу». Но губы произнесли только бессильное «Замолчи», а потом лицо расчертила слеза.

— Да. Я принесла беду. Как ты и пророчил. И я… я… согласна. Делай все, что хочешь.

Я выпустил твое запястье — оно, с багровым следом моих пальцев, упало, как сухая ветка. Ты больше не двигалась, не плакала, глядела в обреченном ожидании.