Рыцарь умер дважды

Белые тоже не принимали меня: для них я был лишь дикарем, одним из странных соседей, которым не место на каменных улицах. И я отрешился от белых тоже. Но я по-прежнему тянулся к их книгам: как к хранилищам знаний — по медицине, философии, истории, — так и к хранилищам судеб. Имена, которые мои братья не сумели бы выговорить, — Данте Алигьери, Мигель Сервантес, Чарльз Диккенс — не были для меня пустым звуком. В самих бледнолицых я все яснее видел злобную стаю. Но могилы их слов таили сокровища.

…Я рассказал тебе все это однажды, и ты вдруг горячо ответила:

— Так что же, все дело в старой обиде? Послушай, в нашем городе сейчас человек твоего народа защищает закон, и мы любим его как брата! Мы, пусть не все, научились принимать тех, кто не похож на нас. Мы отменили рабство. И знаешь, у нас тоже жило когда-то племя индейцев. Отец говорит, с ними всегда держали крепкий мир. Ты можешь…

— Оставь это, не будь слепой.

— Возможно, вы изменились, но это неважно. Обиды давно нет. Нет ничего, и здесь наш дом. Я не отдам его повстанцам, тем более ныне. Они обезумели в своей мстительной злобе.

— Так же, как и ты в своей задетой гордыне!

— Гордыня никогда не руководила мной в этой войне, Жанна. Она осталась в вашем жадном мире. Все, что я делал здесь, было попытками защитить мой народ.

— И убийство старого светоча, приютившего вас?

— Я уже говорил тебе однажды, что он сам навлек смерть.

— И молодого Эйриша?

Имя мальчика впилось ядовитыми иглами в душу, но я не отвел взгляда.

— Он не хотел внимать правде. Я и так дал ему шанс победить.

— Когда поднял на него нож? Какая правда этого стоила, Злое Сердце?..

— Ты лжешь. Как… как ты смеешь?

Ты заговорила так же тихо, нетвердо поднялась, качнулась на разбитых ногах. Ты стояла надо мной, сжимая кулаки и дрожа, и я не стал вставать навстречу. Я наблюдал снизу вверх, а за спиной у меня плясало каминное пламя; я мог бы обрушить его на тебя простым кивком… но этого было бы мало. Как я вообще мог обмануться? Забыть, что белые не внемлют таким, как я? Ты заплатишь за мое забвение, Жанна. Дороже, чем за свое неверие.

— Я сказал достаточно, чтобы быть услышанным, и услышал тоже довольно. Тебе пора.

Ты все стояла; я принял бы это за вызов, если бы тебя так не трясло. Но ты лишь хотела, чтобы я что-то доказал, хотела перестать задаваться мучительными вопросами, а может, вовсе хотела, чтобы я действительно тебе лгал. Моя правда рушила все, за что ты билась, и укрепляла старые сомнения, на поводу у которых ты некогда явилась на наш праздник. Я жестом указал на дверь. Ты лишь сдавленно спросила:

— Договоренности… в силе?

— Я не нарушаю слова. Мне казалось, ты это знаешь. — Уже в спину тебе я тихо добавил: — Я не терплю лжи.