Рыцарь умер дважды

Винс поднимается и подходит вплотную. Рука ложится на мое плечо, и я помню, отлично помню этот пытливый, лихорадочный блеск глаз человека, который уже на что-то решился.

— Ему нужна помощь, возможно, именно твоя. Я могу лишь на какое-то время спрятать его и обещать общественности скорый справедливый суд. Но клянусь, — пальцы немного сжимаются, — невиновного я судить не стану, во что бы ни верили горожане. Даже если невиновный сам просит суда. Не этому ли ты учил и учишь?

Я сам учусь этому с некоторым трудом. И все же я невольно улыбаюсь, прежде чем отцепить болезненно стиснутую руку от собственного плеча.

— Это патетично, Винс, и на молитвенном собрании я непременно похвалил бы тебя за сознательность. Но сейчас только спрошу: какие, к чертовой матери, сны? Что он такое видит, что решил, будто убил собственную невесту? И чем могу помочь я?

Винсент молча отступает и указывает на дальнюю дверь.

— Я хочу, чтобы ты услышал это сам. И увидел. Идем.

За зашторенным окном, когда я оборачиваюсь, мелькает тень.

Камера просторная, там сносная койка, но юноша сидит на полу, привалившись к стене. Кажется, он дремлет: веки опущены, плечи расслаблены, и вряд ли Сэмюеля Андерсена беспокоит доносящийся откуда-то пьяный храп.

— Кольт при себе? — шепотом уточняет Винс.

Редфолл молча скрещивает у груди руки, и я сдаюсь.

— С собой. Думаешь, он нападет? Ты сам выставил его сущим агнцем!

— Я всего лишь не хочу новых неприятностей. Ни для тебя, ни для него. В какие-то моменты он… не отвечает за себя.

— Значит, я буду отвечать за нас обоих.

Винс блекло, тревожно улыбается и качает головой.

— Отвечать придется мне, если мы не придумаем, как выпутаться.

Впечатление ошибочно: стоит лязгнуть ключу, и юноша вздрагивает, открывает совершенно не сонные глаза. Отворив решетчатую дверь, Винсент не заходит внутрь — сразу отступает, потом делает несколько шагов вдоль других створок.

— Я пока обойду все и скажу пару слов старшему Дотсу. Скоро вернусь. Ты…

— Да-да, орать, если что. Непременно.

— Преподобный, — выдавливает Андерсен хрипло, — я исповедуюсь позже…

— В глупости? Она не смертный грех.

Резко, но выпадом я надеюсь привести Андерсена в чувство. Тщетно: он продолжает смотреть пусто и, скорее всего, даже не понимает слов. Я опускаюсь против юноши на корточки, и он наконец реагирует: невольно подается назад. Мое лицо вызывает у него ожидаемое отвращение, как почти у любого человека, чьи кожа и глаза не напоминают снег и окровавленный лед. Я позволяю себе улыбнуться и обращаюсь к нему мягче:

— Брат мой. Что ты наделал? Зачем взял чужую вину?

Молчание. Расфокусированный взгляд замер где-то у меня на воротнике.

— Шериф прекрасно знает, что ты непричастен к смерти мисс Бернфилд.