Рыцарь умер дважды

Наконец, еще у одного человека я взял то, для чего не требовалась магия. Его одежда — как у большинства, синяя с золотом, — по размеру подходила моему новому телу. К тому же на ней не было дыр и крови: единственная рана несчастного была на лбу.

Раздевать мертвых почему-то показалось мне куда отвратительнее, чем перенимать их черты. Я не знал еще, что у моего собственного народа в Агир-Шуакк обирать побежденных экиланов давно стало едва ли не славной традицией. Ныне это мародерство не вызывает у меня ничего, тогда же, стаскивая уже с другого солдата сапоги, я ощущал раскаяние. Но опасение, что в траве прячутся змеи, и сгущающаяся прохлада заставили отринуть как совесть, так и брезгливость. Куда бы я ни попал, что бы меня ни ждало, я едва ли выживу голым и безоружным.

Изо рта потекла кровь, он закашлялся, и струйка превратилась в нескончаемый поток. Я видел ширящиеся красные пятна на синей одежде и такое же пятно, расцвечивающее траву.

— Как мы… а? — сбивчиво повторил раненый и поднял горящий взгляд.

Что-то заставило меня ответить:

— Да. — Я заговорил на одном с ним языке без малейшего труда, точно забрал эту речь у кого-то из убитых. — Да, славно.

Видимо, куда более славно, чем мои жалкие попытки справиться с Мэчитехьо. «Синие» победили «серых»; молодцы, кто бы они ни были. Я с трудом улыбнулся.

Я опустился напротив и коснулся его руки — потной, обжигающей. Лицо уже исказилось узнаваемой смертной маской, рот дрожал, кровь струилась и струилась по подбородку, выходя с протяжными хрипами. Солдат был не жилец, но я сказал:

— Я тебе помогу добраться. Где… все?

Раненый рассмеялся так же низко и булькающе, как говорил, и покачал стриженой головой. Слова ему давались все сложнее, между фразами потянулись мучительные паузы:

— Не тащи… довольно заботы после заварухи… проклятущие болота… комарье… душно…

Он бредил; глаза то закатывались, то принимали безумное выражение. Пальцы сжали мои, горло заходило ходуном от кашля, и тут взгляд вдруг уткнулся куда-то в траву.

— Друг… — голос дрогнул, — я же не… встану. Сколько… добей…

Я действительно готов был его нести, плевать, кого, плевать, к кому. Меня ведь несли, мою жизнь не хотели отдавать. Я потянулся к раненому, но он опять рассмеялся, и несколько капель крови попали мне на лицо.

— Больно. Старине Джиму Райсу больно и… б-безнадежно. — Из нутра раздался влажный свист. — Это легкие, брат. Легкие. А это… — Он приложил мою руку к своему боку; когда отнял, ладонь была окровавлена, но я не выдернул ее из смертной хватки. — Селезенка. Знаешь, я на медика хотел поучиться. Не успел. А… ты о чем мечтал? — Он не дождался ответа и опять зашарил взглядом по траве. — Я тебя п-прошу… пристрели меня.

…Я помню: больше у меня не хватило подлости мучить его спасением.