Рыцарь умер дважды

Шрамы продолжают друг друга, точно нанесены одним клинком.

— Я, конечно, прячу увечье. — Райз как ни в чем не бывало выпрямляется. — Мой грим не боится воды, на него действует разве что алкоголь. И все же… — губы трогает улыбка, — в этом видится некий высший смысл. Разделить с кем-то рану удивительно… правда, мисс Бернфилд?

Желтые глаза лукаво глядят на меня: «Поняла? Все поняла?». Взгляд других глаз — черных и тоскливых — оживает в памяти: «Воскресить вечно живого и вечно мертвого может лишь тот, кто разделил с ним одну рану». Одну рану, так сказала Кьори Чуткое Сердце и добавила, что соратники правителя мертвы. Она понятия не имела, насколько ошибается.

— Да, удивительно. — Голос звучит как неживой; я поднимаюсь, борясь с мгновенным головокружением. — Но… я очень устала. Меня слишком впечатлило представление. Я пойду, лягу… извините. Хорошего вечера.

Мама держит обещание: меня не останавливают. Все так же нетвердо я выхожу из-за стола. По лестнице я почти бегу, в комнате — снова падаю перед распятьем.

Господи, помилуй меня, помилуй доктора, помилуй мой бедный город.

Господи… ты же не позволишь причинить кому-либо вред?

…Он приходит два часа спустя — просто появляется, когда я мечусь в постели, тщетно пытаясь забыться сном. Он бледен; лунный свет играет в его волосах. Стоя у самого окна, он глядит устало и мирно.

— Эмма. Я знаю, что ты не спишь. И я знаю, как тебе страшно.

Подтягиваю одеяло к груди и сажусь. В висках стучит, руки взмокли. Я с дрожью вглядываюсь в силуэт. Амбер Райз — Эйриш Своевольный Нрав — вдруг слабо улыбается.

— Прости, что испугал тебя, я не хотел. Но твоей сестре понравилось бы такое мое появление и Мистерия. Знаешь, Джейн очень хотела ее посмотреть.

Заворачиваюсь в кокон одеяла плотнее. Надо закричать, позвать слуг: он не вправе приходить сюда, не вправе мучить меня, не вправе напоминать о моей Джейн. Молчу. Сутулюсь.

Луна уходит за тучу. Рыжие волосы Великого блекнут, но глаза по-прежнему сияют во мраке. Страшное зрелище; я быстро крещусь. Знамение придает мне немного сил.

— Что это будет? — Я сглатываю. — Доктору перережут горло? Вырвут сердце, как…

Как страшный человек в Змеиной лощине. Я готова произнести «Мэчитехьо», но осекаюсь, едва вернувшаяся луна освещает лицо Великого. Оно болезненно исказилось.

— Что?! — Он порывисто делает шаг к моей постели и тут же застывает. — Что ты сказала? Ты… решила, что я убью Мильтона, чтобы воскреснуть в своем мире?

Он неотрывно глядит на меня; я гляжу в ответ. Мучительно ищу во взгляде фальшь, но не нахожу: он действительно разозлился, действительно недоумевает. И сейчас он кажется юным, намного моложе, чем на сцене или в нашей столовой. Будто не старше меня.

— Юная Эмма.