Два дня

Этого светильника вполне хватало, чтобы осветить ей по возвращении путь до лестницы и наверх, в темноту.

Демарко проехал мимо ресторана «У Молли Бренниган» на Стейт-стрит, но белой «Максимы» Ларейн нигде не приметил. Похожая машина была припаркована у пожарной станции на Старой Французской дороге. Но номерной знак на ней был другим. Демарко продолжил петлять по городку, следуя проторенным Ларейн путем к ее излюбленным ночным заведениям. Его автомобиль катился как на автопилоте. Принудив себя сбавить обороты, Демарко постарался отбросить неприятные предчувствия и не думать о неизбежном.

На Восточной 18-й улице, всего в квартале от того маленького театра, где они с Ларейн частенько гуляли в первые пять лет брака – единственном счастливом периоде за восемнадцать лет их совместной жизни – Демарко остановился. Как можно дальше от ближайшего уличного фонаря, но в пределах видимости белой «Максимы», припаркованной на приподнятой стоянке отеля «Холидей Инн» через дорогу. «Могла бы припарковаться и не так приметно», – пробурчал себе под нос сержант. Ларейн никогда не пряталась от людских глаз. Демарко признал этот факт, но предпочел не зацикливаться на нем. Размышлять лучше ясным днем на свежую голову. А напрягать мозги ночью чревато последствиями.

Глядя на белую «Максиму», Демарко старался не думать о том, что Ларейн поджидает какого-то мужчину в баре отеля. Или уже не поджидает. Оба предположения причиняли ему боль. И Демарко попытался переключить мысли на маленький театр-студию рядом с отелем. «Интересно, он еще работает?» Они с Ларейн провели в его темном зале много счастливых часов, посмотрели там много спектаклей. Первым был «Гадкий койот». Демарко улыбнулся, вспомнив, как была шокирована Ларейн, когда во втором акте ведущая актриса труппы вышла на сцену практически голой.

«Как быстро все меняется», – подумал сержант."

"А потом начал вспоминать: «А что мы еще там смотрели? Мы смотрели там „Американцев“, „На волосок от гибели“, „Американского бизона“, „Большого тунца“ и еще пьесу „Дети меньшего бога“».

Именно Ларейн познакомила его с театром. А также с поэзией и литературой вообще, с этой волшебной магией печатных слов. Сейчас он мог по малейшему поводу, да и без повода, процитировать Рильке или Маркеса. Только вот нынешняя культурная жизнь самой Ларейн состояла из повторных просмотров одной дрянной сцены, снова и снова прокручивающейся в ее мозгу. Демарко знал, какое кино она видит теперь постоянно в своей голове. Потому что он сам его тоже частенько видел.

Эта сцена всегда начиналась с длинного кадра, в котором красный грузовой пикап несся прямо на них по темной, залитой дождем улице – торпеда массой в две тысячи футов с одной лишь горящей фарой.