Дурная слава

Подавив гнев, она вздернула подбородок, пришпорила лошадь и пустила ее в галоп. Когда они подъехали к конюшням, грум помог ей сойти с лошади.

Уорик, не слезая с Цезаря, навис над Джори:

– Никогда! Никогда! Не езди в Арденский лес!

Джори тряхнула головой.

– У меня хватит ума, чтобы не…

– Отправляйтесь к себе в башню, мадам!

Джори ушла. Прежде она никогда не видела человека, взбешенного до потери разума. Она взлетела по ступеням башни и, добравшись до покоев графа, даже не замедлила шаг, а поднялась к себе, захлопнула дверь и заперла ее на ключ.

– Ты чудовище, Уорик, ты монстр!

Задыхаясь от гнева и измождения, она села в кресло, стянула с себя один сапожок для верховой езды и швырнула его в дверь. «Кто-то побежал к нему и сказал, куда я поехала. И этот кто-то – Мэг! Как смеет он подсылать ко мне соглядатаев, чтобы они следили за каждым моим шагом?! И я не позволю, чтобы мне, как ребенку, приказывали убираться к себе в комнату! Когда он придет, я так ему и скажу».

Джори не пришлось долго ждать. Стянув второй сапожок, она услышала шаги Гая на лестнице, услышала, как он попробовал открыть дверь, но обнаружил, что она заперта. Наступила мертвая тишина.

– Открой дверь. – Низкий голос звучал спокойно.

– Вы не смеете приказывать мне, сэр.

Снова тишина, потом страшный грохот, и дверь с треском распахнулась, повиснув на одной петле.

Джори говорила себе, что не боится его, но во рту у нее пересохло, она с трудом набралась смелости взглянуть ему в лицо.

– Никогда больше не запирай от меня дверь. – Голос мужа звучал все также бесстрастно. Он стиснул зубы и сжал кулаки, пытаясь сдержать бешеный гнев.

Прижимая к себе сапог, как оружие, она отвечала:

– А ты не смей изображать из себя властелина, ты, заносчивый француз!

Уорик взял у нее из рук сапог, не говоря ни слова, повернулся на каблуках и вышел из комнаты.

Джори с облегчением откинулась в кресле и сидела не двигаясь, пока не успокоилась. Теперь, когда спор закончился, она сама удивлялась, что посмела возражать могучему графу, известному своим дурным нравом, посмела бросить ему в лицо оскорбительные слова. Она поднялась и на трясущихся ногах подошла к разбитой двери. Ей с трудом удалось прикрыть ее, но запереть теперь было невозможно. Требовался ремонт.

Налив себе вина, Джори отхлебывала его маленькими глотками, а ее возмущение тем временем все росло.

– Я не буду разговаривать с этим зверем, пока он сам не явится и не попросит у меня прощения.

Тени за окном удлинились. Наступил вечер. Джори начало казаться, что эта прекрасная комната служит ей тюрьмой. Самое смешное было то, что тюрьму создала она сама. Она ведь могла уйти отсюда в любой момент, но сама себе говорила, что останется непреклонной, даже если придется умереть здесь с голоду.