Дурман для зверя

Она поднялась мне навстречу со стула посреди комнаты, обстановки в которой я уже не замечал. Собственно, я больше уже ничего не замечал. Разве что мельком появившиеся красные пряди в ее черных волосах. Пошел на нее, не в силах остановиться, словно потерявший управление самолет, несущийся к земле под действием гравитации. Огромные глаза — мои мучения — распахнулись, губы — гибельное искушение — приоткрылись, и Аяна выставила вперед руку, тонкую, запястье — веточка, как будто эта слабая преграда могла бы меня остановить… но остановила. Однако отказаться от прикосновения не смог — наклонился и захватил кончики ее пальцев губами, а когда моя кукла резко вдохнула и вздрогнула, но руки не отдернула, прижал ее ладонь своей к губам, поцеловал раз, другой, и еще. Потерся носом, щеками, не стыдясь рвущихся наружу стонов облегчения, ведь каждое это прикосновение снимало с меня груз боли этих дней без нее, слой за слоем, и было их столько, сколько я и не представлял.

— Похудела, — пробормотал, жадно нюхая кожу ее запястья, продолжая пожирать глазами вид ее лица: сияющая смугловатая кожа, глаза, губы, скулы. И снова, и снова. Не насытиться, не насмотреться.

— На себя бы посмотрел, — надломленным голосом почти шепотом ответила Аяна. Не хочу на себя, на тебя хочу. С самого первого раза хотел, никогда достаточно не было и не будет.

Всхлипнув, Аяна сама уже погладила меня по щеке, вырывая новый стон, скользнула пальцами к виску, зарылась ими в волосы, дальше к затылку, сокращая дистанцию между нами, и тут же положила вторую ладонь мне на лоб, слегка упершись. Будто хотела притянуть меня ближе и оттолкнуть одновременно. Меня же окончательно заколотило, колени ослабли, горло зашлось в спазмах, в глазах резь, и сердце грохочет, как булыжник в пустом ведре.

Вот то чувство, что роняет мужика на колени перед его женщиной! По-настоящему, не ради красивого жеста или соблазнения, секса, а ради одной только близости, единения. Обнять, уткнуться лицом в живот, дышать всеми ее запахами, теплом тела, слушать вдохи, терять без малейшего сожаления всю свою природную жесткость под поглаживаниями тонких пальцев, перебирающих волосы. Вот оно. То самое. А вожделение… Оно потом. Никуда не делось. Скрутилось внутри жгучими тугими кольцами и просто ждет своей очереди. И вот так все наконец правильно. Легко. Без метаний и надрыва, вопросов «да с чего», «почему вдруг».

— Эй, сестренка, привет! — вторгся голос Родьки в миг моего парения, и чувствовался он сейчас ревом гребаного Чужого в Эдеме. Я ему врежу. Потом.