Другая Вера

Но ее покой и счастье тут же нарушала бабушка:

– Любуешься на этого своего? – желчно интересовалась она и тут же презрительно хмыкала: – Было бы на кого!

Вера плакала, умоляла бабушку пожалеть ее, не омрачать ее счастье, пожалеть ее неспокойную беременность, но все было бесполезно – Лару Ивановну это, кажется, только стимулировало к действиям.

Жили куда как скромно: две стипендии плюс бабушкина пенсия. Бабушка, конечно, выкручивалась, как могла: из одной курицы среднего размера стряпала обед на три дня: бульон из костей, плов из крыльев и мякоти, несколько крохотных котлеток из белого мяса для беременной внучки.

Ножки зажаривала и прятала тоже для Веры:"

"– Ешь на здоровье! Ты, Верочка, любишь! К тому же, – гневный взгляд в сторону зятя, – тебе надо питаться калорийно. А некоторым, – презрительная усмешка и скобка на губах, – вообще питание противопоказано!

Вера отшвыривала тарелку с любимыми ножками, роняла вилку, выскакивала из-за стола и в своей комнате принималась бурно рыдать.

Роб одевался и уходил из дома. Нет, конечно, Вера все понимала: выдержать бабушку дело нелегкое. К тому же характер, возраст, жизненные невзгоды все это усугубили. Поняла и еще одно – бабушка ее ревновала. Но и переносить подобные унижения вообще за пределом человеческих возможностей! Вера и сама – не сомневайтесь! – схватила бы плащ и убежала из дома! Мужа она оправдывала всегда и во всем.

Но… В комнате плачет беременная жена, а он, не зайдя к ней, гордо уходит.

Бабушка возникала минут через пятнадцать. Просовывала голову в дверь и иронично осведомлялась:

– Ушел? Вот видишь, какая сволочь! Ты тут страдаешь, а он шляться отправился.

Вера принималась рыдать пуще прежнего.

– Ничего не понимаю, ничего! – кричала она. – Я у тебя, по твоим же словам, единственный свет в окошке. Смысл жизни! И при всем этом ты не даешь мне быть счастливой и убиваешь меня! Ты тиран, баба Лара! Деспот, сатрап!

Бабушка, как ни странно, не обижалась и безнадежно махала рукой:

– Сама все увидишь и попомнишь мои слова. Да будет поздно.

По-настоящему Вера простила бабушку только после ее смерти, спустя несколько лет. Но даже на похоронах поймала себя на мысли, что плачет не по ней, по себе. По своему счастливейшему детству, по большой и когда-то дружной семье. По деду Даве, по Инночке, по отцу. По той бабушке Ларе, которую знала сто лет назад. В другой жизни.

На пятом месяце у Веры случился выкидыш, врачи констатировали «на нервной почве». Среди ночи ее, измученную, увезли на «Скорой».

Бабушка появилась в больнице на следующее утро как ни в чем не бывало, принесла бульон в термосе и вареную куриную ногу.

Увидев эту дурацкую бледную, в пупырышках ногу, Вера расплакалась.