Другая улица

Парочка индпакетов у меня, ясное дело, имелась, вот только перевязываться нет времени – прекрасно слышу, что следом уже несутся оравой и не гомонят, нет, кто-то один коротко так, резко команды отдает: «Гав! Гав! Гав!» Взяли след, псы. По мою душу. У меня наган во внутреннем кармане и лимонка при себе (сумку наплечную с парой дисков я бросил, едва лишившись автомата), но с таким скудным арсеналом, да еще одной левой рукой, против нескольких, хорошо вооруженных и целехоньких, особо не развоюешься. Хорошо, если убьют, а если возьмут и тут же примутся допрашивать… Как они это делают, знаем… Зверье.

Побежал я дальше – не по прямой, старался петлять, направление менял резко. Только они не отставали, перли следом, перекликались коротко, деловито: гав! гав! гав! Судя по перекличке, их там, конечно, не взвод, но и не пара-тройка, побольше, и бегут они не кучей, а растянувшись шеренгой – хваткие…

В прямой видимости они меня, кажется, не держат, но на пятки наступают. И я, и они бежим нельзя сказать чтобы во весь опор: приходится стеречься, чтобы не споткнуться о корень, не полететь кувырком, оказавшись на каком-нибудь неудобье, глаза беречь, чтобы ветками кустарника не выхлестнуло… Словом, и мне, и им очертя голову нестись никак нельзя, следует сохранять здравый рассудок…

Вот здравый рассудок мне и подсказывает: если не оторвусь от них – скоро конец. Уже и голова закружилась, и слабость подкатывает, и запнулся пару раз – кровотечение себя показывает, несильное, но непрестанное, от бега, от движений раны только разбередило, и я вдобавок ко всему им прокладываю следочек из кровяных капель, а уж этот народ каждую заметит…"

"Однако бегу – ничего другого не остается. Уже и сам не знаю, куда бегу, ориентировку на местности потерял давно. Знаю лишь, что не в обратную сторону, и то ладно. И никак не попадается подходящего местечка, чтобы затаиться, пропустить их вперед, чтобы промчались мимо, сбились со следа…

Плохеет мне и плохеет. Пару раз глаза затуманились, пошатывает, в ушах звенит. А по пятам за мной все так же чешет словно бы тупой механизм: гав! гав! гав! И за все время – ни единого выстрела вслед. Точно, в «языки» наметили и по кровяному следу понимают все так, как я понимал, охотничая с батькой: не так уж и много мне осталось, скоро потеря крови свое возьмет, так что никакого искусства и не требуется: приноровившись к моему бегу и моим виляньям, размеренно гнать, пока сам не начну с ног валиться. Потом перевяжут, очень заботливо перевяжут, чтобы окончательно кровью не истек. И допрашивать начнут. Своими способами…

Все идет к тому, что следует мне, пока в голове не помутилось окончательно, остановиться, вытянуть гранату из кармана, лечь на нее для надежности и дернуть кольцо.