Другая улица

Панна Беата, точнее, Голубая Панна, иначе ее в народе и не именовали, стала появляться на больших дорогах этого и соседнего повятов – в тумане, в рассветном полумраке, в вечерних сумерках. Никогда не представала в виде жуткого чудовища или окровавленного трупа, всегда оказывалась такой, какой ее видел и я: прямо-таки живой обычный человек, очаровательная девушка в синем экипаже, запряженном великолепным конем. Как часто появлялась, отец Ксаверий установить так и не смог, ограничившись формулировкой «полагаю, несколько раз в месяц». Он пытался вывести регулярность, связать ее появления с церковными праздниками, днями недели и даже фазами Луны – но отступился, поскольку, как сам писал, не мог располагать точной статистикой появлений. Одно выяснил точно: в годовщину своей смерти она всегда появлялась на дороге, на том месте.

Никто никогда не слышал, чтобы от нее случился вред гражданским. Это убеждение было стойким и повсеместным. Повстречавшие ее крестьяне или горожане втихомолку клялись и божились, что она попросту проезжала мимо, гордо вздернув голову, не удостоив и легкого кивка. Как всегда случается, многие из «лицезревших» попросту врали – но были и те, кто ее в самом деле видел.

Столь же стойким и повсеместным было другое убеждение – что Голубая Панна охотится на военных. Встретив человека в мундире, очаровательно улыбаясь, предлагает подвезти – и неосмотрительно севший к ней в экипаж бедолага исчезает бесследно. Как не бывало. Велик, конечно, соблазн списать все на фантазии темного мужичья – но отец Ксаверий, по-видимому увлеченный уже не на шутку, отыскал кое-какие небезынтересные факты: за сорок лет в двух повятах бесследно исчезли шестеро военных. Австрийский офицер, решивший поудить карасей на тех самых озерах. Двое австрийских пехотинцев, в разное время оказавшихся на большой дороге вечерней порой. Трое здешних, крестьянских парней-поляков, отслуживших в австрийской армии и возвращавшихся домой. Судя по трем последним, Голубая Панна не делала ни малейших различий меж австрийцами и единокровными поляками, достаточно, чтобы человек был одет в военный мундир. Всякий раз назначалось полицейское следствие, но ни разу не удавалось отыскать ни тел, ни свидетелей, ни следов преступления, ни улик.

Понемногу отец Ксаверий, как явствовало из его бумаг, стал охладевать к своим изысканиям – поскольку с определенного момента не мог уже продвинуться ни на шаг вперед. О чем и писал. Начал понимать: узнать больше, чем он уже знал, вряд ли получится.

(Тут отец Каэтан уточнил: он, конечно, не берется судить безапелляционно, но лично у него создалось впечатление: отец Ксаверий, хотя и не упомянул о том ни словечком, в годовщину смерти Голубой Панны сам ходил на то место.