Другая правда. Том 1

Ему стало отчего-то невыносимо стыдно, словно Владимир Юрьевич только что уличил его в низких помыслах или даже в невообразимо грязном преступлении."

"— Твоя жизнь сейчас — ничто, пустое место. И сам ты никто и тоже пустое место. Ты начинаешь выстраивать себя самого и свою будущую жизнь, которая, если бог даст, окажется достаточно длинной. Строительным материалом ты планируешь свою славу. Ничего плохого в этом нет, повторюсь. К славе рвутся не все, конечно, но очень и очень многие, это нормально и совсем не зазорно. Но посмотри на возраст всех этих, которые рвутся. Ты можешь привести мне хоть один пример, когда человек, достигнув пенсионного возраста, вдруг ни с того ни с сего начинает жаждать известности и славы? Желание славы — удел молодых. Им есть ради чего стараться. А ради чего надрываться, например, мне? Или той же Каменской? Мы свои жизни давно выстроили и, между прочим, почти прожили. Зачем нам слава? На кой черт она сдалась? Что мы с ней будем делать? По тусовкам зажигать? Так это уже давно не интересно. Деньги заработаем? И куда их потом девать? У меня, как ты знаешь, детей нет. А у Каменской?

— Тоже нет, — подтвердил Петр.

— В гроб с собой эти деньги не положишь. Если в нашем возрасте начинать гнаться за славой, на это уйдет много времени, и если проект пойдет успешно, то к тому моменту, когда появятся настоящие большие деньги, нам уже ничего не будет нужно, кроме пакета кефира и сдобной булочки. Опять же, если доживем.

Климанов немного помолчал, потом снова заговорил, негромко и очень язвительно:

— Ты небось считаешь меня лузером, неудачником. Так, писателишка мелкий, книги которого никто не читает и которого издают только для того, чтобы издательская полка выглядела более полной, дескать, наша потребительская аудитория охватывает все возрастные категории. Ведь ты так думаешь?

— Да вы что, Владимир Юрьевич…

Протест прозвучал вяло и неубедительно, Петр и сам это понимал. Климанов словно прочитал его мысли, которые Петр считал, разумеется, правильными и справедливыми, но вслух никогда не произнес бы.

— Не ври, — строго проговорил писатель. — Я тебя насквозь вижу. Поэтому и объясняю, что живу так, как живу, именно потому, что мне достаточно. Я мог бы выпрыгнуть из-под себя и делать не по две книги в год, как сейчас, а по пять, даже по шесть, и писать не о том, что интересно лично мне, а на потребу читательской публике. Денег было бы больше, это само собой, и известности прибавилось бы.