Друг сына

Эта девочка… У нее что-то с моим Димасом?

И что-то уже было с кем-то, гораздо старше нее?

– Если что, я умею молчать, – говорю я спокойно. – Матвей не даст соврать.

– Да… – Лиза ставит чашку на стол, – говорить особо не о чем… Знаешь, первая любовь, несчастливая, все такое… Он на меня даже не смотрел никогда с таким подтекстом. Я всегда для него была дочерью друга… Ой…

Она осекается, понимая, что уже сболтнула очень много, делает страшные глаза, и я улыбаюсь и жестом показываю, что рот на замке.

– Не говори, ладно? Это все в прошлом уже.

Я киваю, хотя по глазам Лизы вижу, что все далеко не в прошлом. А очень даже в настоящем.

Я хочу спросить, пока у нас минутка откровенности, что у нее с Димкой, придумываю формулировку для вопроса, более-менее обтекаемую, и в то же время четкую, но в этот момент вижу, как вдалеке, со стороны поля приближаются к конюшне два всадника.

Вскакиваю в волнении, запахиваю халат и до рези в глазах всматриваюсь в прибижающихся.

– Ты чего? – удивленно поднимается тоже Лиза, смотрит в том же направлении, что и я, – это Димас с Мотькой. Странно, – хмурится она, – а чего это Мотька с ним делает? И морды, вроде, битые… Подрались, что ли?

Последнего предположения я не выдерживаю, подхватываю полы халата и, теряя полотенце с волос, бегу в сторону конюшен.

Босиком, потому что тапки тоже посеялись.

Из крытого бассейна есть прямой выход к открытому и оттуда уже – к полю и леваде.

И я бегу, едва успевая сжать на груди полы халата, а следом за мной бежит Лиза, успевая на бегу задавать удивленные вопросы.

Всадники, заметив нас, спешиваются, и я с ужасом подмечаю, что Лиза оказалась права: у обоих синяки и ссадины на лицах! У Димки – подбит глаз, у Матвея – кровоподтек на скуле! Ужас какой! Подрались все же!

Они останавливаются и смотрят, как я бегу к ним. И переглядываются довольно агрессивно, того и гляди, опять сцепятся.

Я, без раздумий, поворачиваю к сыну.

Димас подхватывает меня, придерживает, и я, смаргивая слезы с глаз, начинаю осматривать его лицо, причитая:

– Больно? Подрался? Димка… Сильно больно?

Сын, чуть морщась, но очень даже довольно улыбается, позволяя мне трогать себя, а затем, не выдержав, тихо рычит в сторону:

– Понял теперь? Мама – моя.

Я замираю на мгновение, понимая, что происходит. И ощущая, как спину мне жжет настойчивый взгляд Матвея.

– Дима, – стараясь придать дрожащему голосу строгость, говорю я, – я с тобой дома все обсужу.

– Так ты – мать Димаса? – раздается рядом полный удивления голос Лизы, – них… В смысле, нифига себе!

А я уже поворачиваюсь к Матвею, делаю к нему шаг, тревожно всматриваясь в его лицо и глаза, полные ревнивого напряжения. Кажется, ему не понравилось, что я в первую очередь кинулась к сыну.