Дрожь

Может, это и объясняет, почему ее не нашли, а может, не нашли по какой-то другой причине.

* * *Час спустя мы с Кертисом идем к вагончику фуникулера, держась за руки.

Когда он предложил мне после отъезда из Ле-Роше перебраться к нему в Лондон и вместе лечь на операцию, а потом проходить реабилитацию, я еще не была уверена, соглашаться или нет. Со мной было трудно жить вместе, как с не достигшей высот бывшей спортсменкой, а травмированная я во сто крат хуже. Я чувствовала, что ему тоже будет тяжело, он страдал из-за того, что получил травму. В конце концов я решила, что если мы сможем пройти этот этап вместе…

И мы его пережили. Тогда он предложил мне тренировать подростков в его летних лагерях, где занимаются фристайлом."

"Он обнимает меня, словно пытается защитить, когда вагончик фуникулера начинает движение. Вагончик заполнен только на четверть, здесь гораздо тише, чем бывает зимой. В нем едут профессиональные лыжники и сноубордисты, а также местные жители. Я оглядываю лица – проверяю, нет ли тут кого-то из наших детей, но еще рано, а они вчера вечером ходили развлекаться. Я снова занимаюсь сноубордингом и вполне могу еще попробовать сделать бэкфлип.

Мы плывем над чахлыми деревьями, деревянными сараями, в которых находятся механизмы, и кресельными подъемниками, которые сейчас не работают. Под нами бурным потоком несется река. Вода в ней не прозрачная, серо-голубого цвета, это фактически растаявший снег. Я думаю о другой реке – замерзшей реке, которая течет так медленно, что человеческий глаз неспособен уловить это движение. И о телах, которые возможно плывут по ней.

«Нет. Не думай об этом».

Вскоре мы оказываемся над линией деревьев. Яркие пурпурные цветы растут везде в альпийской тундре под нами.

– Мне здесь нравится, – говорю я.

– И мне тоже, – отвечает Кертис. – Я раньше здесь катался с сестрой.

Я выдавливаю из себя улыбку. Он почти не упоминает ее теперь, и я не знаю, думает ли он о ней или нет, а если думает, то как часто.

Мы пересаживаемся в другой вагончик, и он поднимает нас на ледник, где и летом можно кататься на лыжах. Температура воздуха здесь на целых двадцать градусов ниже, чем там, где мы садились на подъемник. Я бросаю взгляд в будку оператора, когда мы проходим мимо нее, и из нее на меня смотрят знакомые голубые глаза, что приводит меня в ужас. Мурашки бегут у меня по коже.

Но это только отражение Кертиса.

Глупо бояться. Мне уже пора бы привыкнуть, потому что по крайней мере раз в день мне здесь мерещатся или Саския, или Одетта. Это цена, которую мне приходится платить за угрызения совести.

Кертис не стал рассказывать своей матери то, что узнал про последние часы жизни Саскии.