Дропкат реальности, или магия блефа

Мужчина, сидя в кресле, с остервенелой ненавистью глядел в камин и крутил в руках подвеску из обсидиана. Камень размером с ноготь был опутан тончайшей вязью из белого золота, плетение которого складывалось в узор причудливой монограммы."

"Выпустив из руки ни в чем не повинное украшение, Илас потянулся за сигарой. Давно не курил. С приграничья, наверное. Но там была махорка. Настолько ядреная, что в первый раз вышибала слезу. И самокрутки, свернутые на коленке. Там он был свободен, а здесь… Младшие дочери гильотины – ножницы для сигар – с легкостью отсекли кончик панателлы.

Все правильно, все для удобства. Чтобы раскурить сигару, лежали на столике и ножницы, и пепельница стояла, и кресало было; для тепла и уюта – камин вот, экран которого защищает от искр, и кресло мягкое, но отчего тогда так тошно? Ну… невеста не красавица. Зато дура дурой. И это существенный плюс. Умная жена – головная боль для мужа. Другой на его месте, может, и порадовался бы: приданое-то за девицей немалое. Кто-то, но только не Илас. Перед глазами встала картина того кереметьего званого вечера. И легкая улыбка-усмешка его сводной сестры, когда ей всеми правдами и неправдами удалось откреститься от навязанного «жениха». Илас ей тогда позавидовал. Хотя после скандал был страшный. Гронт рвал и метал, но поделать ничего не мог. Инквизитор лишь одним кивком головы мог познакомить его с пеньковой вдовой. А после пригрозил сыну, что если тот решит выкинуть подобный фортель, то он сдаст его хоганову карателю без раздумий. И ведь сделает это. Из чистого упрямства и жажды мести. Только вот мстит он кому? Прошлому? Его матери? Всему миру? Питается болью и унижением других, как сладчайшим из нектаров.

Чем больше Илас думал, тем четче понимал, что если он добровольно сложит свою голову на брачный алтарь, то на этом отец не успокоится. Он знает о его больном месте и будет давить на него, ломая по своей воле. Пока сын был в кадетском корпусе, потом служил в приграничье, родитель на время забыл об отпрыске. Но сейчас… Гронт не захочет выпустить нити шантажа из рук, а себя он считал умелым кукловодом.

«Бежать!» – мысль позорная. Она не пристала мужчине. Илас не отступал, даже нашпигованный арбалетными болтами, но сейчас…

– Будь что будет, но лучше сдохнуть от руки инквизиторов, чем всю оставшуюся жизнь агонизировать! – и мужчина, решительно сорвав ненавистную подвеску, бросил ее в камин.

Поднялся, осмотрел дубовую комнату. Небольшую, уютную, приветствующую вошедших скрипом натертого паркета, мореными панелями на стенах и вычурными гнутыми ножками низких кресел. Свечи, чье пламя напоминало уличных танцовщиц. Те точно так же: то вытягиваются ввысь, словно стремясь улететь, то, манимые дуновением, пускаются в безудержный яркий танец.