Дрейф

Веста стояла совершенно голая, и холодный лунный свет мягко растекся по контурам ее несуразно-громадного тела.

— Я… — хрипло проговорил Павел, не зная что сказать. — Я не слышал, как ты вышла.

Он поднялся на ноги, чувствуя, как предательски задрожали колени.

— Тебе не спится? Мне тоже, ночь душная. Пася, я хотела кое о чем поговорить с тобой, — тихо промолвила Веста. — Скажи…

Павел инстинктивно попятился назад. Ощущение чего-то страшного и неизбежного надвигалось, словно цунами.

— Ты умеешь хранить тайны, Пася? — спросила Веста, и вокруг наступила звенящая тишина.

Ухмыляясь, она придвинулась ближе, и Павел зашелся в пронзительном крике.

Июль 2017 г.

Андрей Фролов. Шлепушка

ВНЕ ВРЕМЕНИ"

"Симпатичный психиатр добр ко мне. Он всем видом сообщает, что у него и в мыслях нет провоцировать меня. Сидит рядом, внимателен и заботлив. Аккуратно раскладывает записи, диктофон, папки с тестами и стопки цветных картинок. Вопросы задает вкрадчиво, но честно. Если и пытается ввинтиться в мою разболтанную душу, то без причиненной обиды.

Меня его проявления заботы приятно удивляют. Но не трогают.

Я невыносимо хочу спать. Но сон не приходит даже после многочасовых страданий. Мечтаю о снотворном, причем в ударной дозе. Мозг стал пластилиновым блином, по которому протягивают колючую проволоку. Апатия и усталость достигают таких пределов, что я не могу оторвать зад от стула. Журналы и настольные игры не привлекают.

Осознание ловушки, в которую пойман разум, заставляет меня-внутреннюю выть и трястись в спазмах. Вовне эти проявления не пробиваются. Только благодаря крохам самоконтроля я избегаю смирительной рубашки, способной сделать мое положение еще хуже.

Доктор задает вопросы. Я отвечаю. Диктофон уставился на нас алым огоньком и честно записывает слова, шорохи и паузы. Постепенно мое сознание переступает черту критического утомления. Психиатр тает в мутном облаке пара, в эпицентре которого поблескивают элегантные очки.

Я больше не контролирую мысли. Стена превращается в упитанную зебру и иноходью убегает в бескрайнюю степь забвения. За растворившимися обоями обнажаются прозрачные трубы, ползущие по периметру кабинета. По ним текут липкие человеческие грехи, и я слышу каждый. Вместо лампочки в настольной лампе подвешен светящийся розовый язык. Он шевелится.

Звуки кабинета мерно падают в пластиковый стаканчик на каплесборнике водяного кулера. Я способна выпить их, как забористый самогон. Листы блокнота сворачиваются в куколки, и через мгновение из них вылупляются бабочки. У них черно-желтые крылья и жала, способные проткнуть детскую ладонь. Шуршание перьев за окном отпечатывается на потолке замысловатым узором. Я знаю, что это вороны…

Совершенно не помню, как тут оказалась.