Дрейф

Причем через гипермаркет, великодушно позволив сделать запасы. Нагруженный магазинными пакетами, Комолкин даже не подумал осмотреть площадку перед высоткой. А когда разобрал продукты, принял душ и перекусил, сил не осталось даже на вечерний перекур — Пашка упал на матрас и почти не вспомнил про странную фигуру во дворе.

Снилось ему что-то неприятное, обрывочное, проскакивавшее в сознании, будто под раздражающими вспышками стробоскопа. Тревожный сон не принес облегчения, заставив проснуться нервным и вымотанным.

А вечером Паштет снова заметил мужчину во дворе.

На этот раз незнакомец стоял ощутимо ближе к дому — примерно на полпути между краем бора и подъездом самого Комолкина. На свежайшей глади снега виднелась новая цепь следов, угольно-черный пунктир, тонкая дорожка от опушки, на этот раз удлинившаяся еще на пару десятков шагов.

Паша щелкнул зажигалкой, но до сигареты огонька не донес. Так и замер, глядя на фигуру внизу. Пытаясь убедить себя, что ничего угрожающего или тревожного в ней вовсе нет. И если человеку нравится часами стоять без движения, это еще ни о чем дурном не говорит. Может, тот любит медитировать и именно поэтому так тепло одевается?

Но мозг убеждал в одном, а сердце отбивало совсем иную морзянку. Оно сжималось, предрекало недоброе и заставляло Паштета злиться на самого себя. Заставляло с горьким сожалением вспоминать шумную коммунальную квартиру, которую они еще недавно снимали с приятелями… и преисполняться недоумением — как его вообще занесло в такую глушь, на самую орбиту города, где и улицы-то еще названий не имели?"

"Академ, конечно же, жил в своем ритме, от остального Новосиба отличном. Неспешном, отчасти деревенском, если кому угодно. Но мужчина внизу в понимании Комолкина выбивался и из него. Он был слишком малоподвижен. До нереальности. До воспоминаний о детских страхах, когда спросонья принимаешь висящий на двери халат за опасного чужака, молча наблюдающего за твоим сном…

Паштет спрятал так и не прикуренную сигарету в пачку, сглотнул холодный бесформенный комок. Поднял руку, отчего-то тяжелую и непослушную, и вяло помахал одинокому силуэту на пустой стоянке. Прикусил губу, ожидая ответного жеста, но на этот раз фигура осталась неподвижной. При этом Комолкин был готов поклясться, что мужчина смотрит вверх, изучая его неубедительное дружелюбие из недр глубокого капюшона.

Соседский кот опять вопил, но на этот раз не так громогласно. Будто устал…

Весь следующий день Паштет думал про странного мужика во дворе. Про то, что так и не заметил выгуливаемую им собаку. Про то, что перед сном тот снова исчез, оборвав цепь следов так, будто вернулся по ним пятками вперед.

Суетные мысли мешали работать и грозили превратиться в наваждение.