Дрейф

Муж ведрами болотную тину просеивал, чтобы нужную траву найти и высушить! Зато запах убирает как по волшебству, а в подвале ни крыс, ни тараканов.

Мне хочется фыркнуть. Засмеяться. Припечатать ладонь к лицу и откровенно потешиться над дремучестью местного люда. Но я не стану и лишь послушно киваю. Да, неведомая дрянь с местных болот в сочетании с «Кротом» убивает запах и изгоняет крыс. Пусть так, а первый платеж уже переведен на сбербанковский счет Людмилы Павловны.

— Тогда еще раз доброго дня! — мелко кивает та, семеня по ступеням. — Отдыхай, доченька. Если понадоблюсь, я в соседнем подъезде, номер мой у тебя есть…

Я прощаюсь и осторожно закрываю дверь. Иду в ванную, извлекаю из тумбы банку. В ней два литра сухой серой массы — то ли высушенной грязи, то ли пепла, и у меня нет никакого желания изучать ее вблизи. Поморщившись отражению в зеркале, прячу банку.

Вечереет.

Я выкапываю из чемодана пакетик «Вискаса», кормлю Цезаря и иду прогуляться. Жара спадает, над крышами носятся стрижи. Через час возвращаюсь к разбору вещей, но бросаю на полпути и лезу в душ.

Как всегда на новом месте, первую ночь я провожу беспокойно.

Часто просыпаюсь, в приторможенном испуге соображая, где нахожусь. Встаю, чтобы открыть форточку. Цезарь предпочитает моему обществу подкроватное пространство, но я не тороплю его с освоением жилья. Мой очередной временный дом издает звуки, к которым мне тоже предстоит привыкнуть. Воздух в городе чист настолько, что утром я ощущаю себя перерожденной, несмотря на тревогу и усталость.

День 1, вторник.Утро написано ярчайшей акварелью в стилистике Стива Хэнкса: солнечные пятна чередуются с мягкими глубокими тенями. Стекла домов и машин сверкают, березы и тополя шепчут листвой, и даже вороний грай кажется вовсе не угрюмым.

Еще до того, как раздернуть шторы, я отчетливо слышу женские голоса. Слышала их еще до пробуждения. Акустика чудовищная. Словно спала в туристической палатке, вокруг которой собралась толпа. Но запечатывать форточку нельзя — часы еще не пробили семь, а припекает, будто в полдень…

Выглядываю, обнаружив на подъездной лавке четырех женщин. Возраста Людмилы Павловны, упитанные и лысеющие под похожими косынками, все они отличаются удивительно громкими голосами.

Женщины активно обсуждают чьего-то мужа. Его рыбалку, очередной литр водки и разбитую фару. Сплетни, долетающие до меня в это ослепительное утро, настолько лубочны, что я мгновенно крещу происходящее «Лавочкой-FM».

Одна из квартета радиоведущих (грузная, в комбинезоне поверх розовой блузки), матерится так, что позавидовали бы дальнобойщики. Я не ханжа. Более того, за внешний вид и характер в редакции неоднократно шутили про яйца, которые у меня есть в противовес парочке мягкотелых коллег-мужчин.