Драмы больше нет

До того момента, как я увидела его, выходящим из машины, я думала, что мне всё равно. Приедет он или нет, а когда увидела его… поняла, что не рада. Поняла, что времени обдумать ситуацию, мне не хватило. Ромка, конечно, по своему обыкновению, станет говорить мне, как действовать и что думать. Успокаивать, настраивать, а временами это бывало откровенно лишним. Бывали ситуации, когда мне необходимо было вынести собственное суждение, хотя бы ради того, чтобы успокоиться. А Ромка давил опытом и авторитетом. Хотя, надо сказать, в данной ситуации он тоже растерялся. Настолько, что до сих пор, спустя двое суток после телевизионного эфира, не предпринял никаких мер. Судя по всему, не знал, что делать. И поэтому говорил больше о моём внутреннем состоянии, чем о том, как мне следует себя вести. оммРома А я сидела молча, и просто-напросто боялась спросить его о том, что ждет меня в доме отца. Ромка ведь наверняка был осведомлен о настроениях внутри семьи. А я молчала, не спрашивала. Боялась, что если узнаю что-то настораживающее, а так, судя по всему, и будет, я просто попрошу остановить машину, и выйду прямо на обочине федеральной трассы. Если понадобится, пешком обратно пойду, лишь бы не участвовать в том, что мне предстоит.

В какой-то момент Федотов взял меня, молчавшую, за руку, а я с удивлением взглянула на наши с ним руки. А Ромка ещё и сжал мою ладонь, вроде как в знак поддержки. И сказал:

– Всё будет хорошо.

Хорошо ничего не было, и быть не могло. Когда мы подъехали к дому отца, я едва заставила себя выйти из машины. Сердце колотилось в груди, и уши горели огнем. И я раз за разом задавала себе вопрос: для чего я сюда приехала? Что я собираюсь исправлять? Если исправить ничего невозможно…

– Ты же не собираешься прятаться от них всю жизнь, – сказал Федотов, будто подслушав мои мысли.

– Может, как раз это я и собиралась сделать, – строптиво и взволнованно проговорила я.

– Глупости, – отозвался он. – Ты бы не смогла.

Входная дверь неожиданно открылась, и на крыльцо вышел отец. Вышел и остановился, смотрел на нас. Или на меня. Или на Федотова. Или на нас с ним вместе. Кстати, бравым героем, каким представал перед всеми обычно, сегодня он не выглядел. Небритый и мрачный. А ещё я для себя отметила, что стоял он, ссутулившись. Будто на его плечах непосильная ноша.

«Странно», отметило моё сознание. «Пока никто не знал про ещё одну „любовь“ отца, ношей ему это не казалось. А тут враз погрустнел».

Я направилась к отцу, очень осторожно, шаг за шагом. Боялась даже предполагать, что он мне скажет. А он смотрел на меня, и молчал. Потом, правда, спросил:

– Как дела?

Признаться, мне стало немного легче от того, что он первым со мной заговорил.