Сердце Дракона. Том 20

Там возвышалось нечто, вызвавшее у Хадажра не самые теплые воспоминания. Вырезанное и вытесанное из древесины различных пород, лежало сердце деревни — причудливый дощатый амфитеатр, возвышающийся в самом центре заснеженной поляны.

Здание напоминало разрозненные останки некогда монументального сооружения. Почившее во времени произведение искусства, подлатанное досками дуба и ясеня. Каждая из них давно дала слабину перед стихиями, демонстрируя глубокие трещины и местами, даже, плесень, но все еще эхо давнего величия звенело где-то рядом.

И ни одного дома, постройки или чего-либо еще в радиусе на сто шагов.

Мир вокруг тех, кто неспешно двигался к арене, был покрыт стеганым одеялом нетронутой белизны, за исключением тропинки, по которой те шли."

"Чем ближе к тропинке, чем отчетливее становились силуэты, проглядывающиеся сквозь снежную муку, щедро разбросанную ветром, тем сильнее нервничал Павур. Чего нельзя было сказать о его спутнике.

Хаджар, хотя и ведомый к неизвестной судьбе, излучал ауру спокойствия, которая, казалось, унимала даже кусачий зимний холод. В его походке чувствовалась уверенность, а в руках спокойствие. И это нисколько не было связано с тем, что на его поясе висел Синий Клинок.

Да, даже сейчас, явно будучи подсудимым, никто и не думал забрать оружие у Хаджара…

— Постарайся думать, что говоришь, — прошептал Павур, проводя Хаджара чуть в сторону от тропинки и лестниц — к незаметной, покосившейся арке, подпертой несколькими жердями. — Но говори, что думаешь.

С этими словами Павур на прощание кивнул Хаджару и остался стоять у порога. Генерал, покосившись на провожатого, вошел внутрь арки, прошел под влажному от сырости коридору, заметанному снегом и покрытому ледяной коркой, после чего вышел на рыхлую поверхность арены амфитеатра.

Не первый раз в своей жизни он обнаруживал себя в подобных местах, так что, не обращая внимания на собирающуюся на трибунах публику, спокойно вышел в центр.

Стоило Хаджару привлечь к себе внимание, как трибуны преобразились. Из замершего холста пейзажиста, амфитеатр оживал вместе со зрителями и мириады лиц запестрели на грубых деревянных трибунах. Жители деревни собирались группами, мужчины и женщины, старые и молодые, и их веселая болтовня смешивалась с немного сырой, пропахшей дымом очагов мелодией утра.

Дети, не понимавшие, что происходит и путая происходящее с праздником, носились вокруг, перепрыгивая с одного уровня трибуны, на другой. Их смех, чистый и безудержный, казалось, пытался поспорить цветами и яркостью с лучами рассветного солнца.

Они играли и бегали между сиденьями, в их ярких глазах отражалось то, чему Хаджар даже не сразу вспомнил название — беззаботность.