Монашка и дракон

Я ни разу не ошиблась, назначая штрафы, и внимательно слушала, как дракон разбирает человеческие жалобы. Это было интереснее, чем рассказы сестры Летиции о жизни в миру. Просителей пришло много, и мы освободились лишь в три часа по полудни, опять оставшись без обеда.

— Поешь со мной? — спросил дракон, когда стражники проводили последнего посетителя.

— Если вам угодно, милорд, — ответила я сдержанно.

— Угодно, — заверил он меня. — Приятно видеть хоть одно некислое личико.

— Даже не знаю, радоваться ли тому, что кажусь вам… съедобной.

Дракон засмеялся, будто я сказала что-то очень смешное, и прежде чем я успела отстраниться, потрепал по щеке.

— А вот это было совсем лишнее, — сказала я строго и уже ему в спину, но он только помахал рукой, предлагая мне следовать за ним и не отставать.

В этот день мы были неразлучны — дракон не отпускал меня ни на шаг. Я боялась дальнейших намеков о ночи с пятницы на субботу, но дракон говорил о чем угодно, но не о ней — о просителях, о книге про великанов и даже о церкви Байи и Бреги, упомянув о великолепных тамошних витражах. К концу дня он уже выглядел и вел себя, как тот милорд Гидеон, которого я встретила в монастыре святой Пучины, и только щетина на его щеках и подбородке напоминала о субботнем затворничестве.

Не пожелал он больше говорить и о своем превращении, и на все мои расспросы отвечал ничего не значащими фразами или шутками. Вечером я снова оказалась в его спальне, но только для того, чтобы до полуночи сражаться с ним в шахматы. Я устала, но дракон был полон сил и спать не желал. Первые две партии он проиграл подчистую, но в третьей победил, потому что я прозевала ладью и коня. Победа обрадовала его, как мальчишку, и он милостиво отпустил меня отдыхать, а сам еще весело напевал у себя в комнате.

Так продолжилась моя жизнь в Гранд-Мелюз."

"Дилан почти неотлучно находился при брате и больше меня не задирал, хотя мира между нами не было, судя по взглядам, которые он бросал на меня время от времени. Ингунда оказалась верна слову и прислала ко мне молоденькую служанку, которой я объяснила, как разводить порошок сурьмы маслом и менять оттенок краски, добавляя малахит. Старшие конкубины отныне ходили с накрашенными глазами, но отношения ко мне не переменили и обращались так же высокомерно, как и прежде. Нантиль разговаривала со мной безбоязненно, и несколько раз брала с собой, когда навещала отца. Сэр Нимберт держался отчужденно, но был неизменно вежлив и даже соизволил поговорить со мной о лекарственных травах, в которых хорошо разбирался. При мне он готовил мятную настойку для Ингунды — она жаловалась на головные боли, и делал мазь из синих цветов растения с забавным названием «ножка жаворонка» от боли в суставах.