Дозоры

— В нашем Дозоре работает госпожа Анна Тихоновна…

— Анна! — вскинулся Эразм. — Дурак… я должен был догадаться… — Он искоса посмотрел на меня. — Что, она до сих пор веселится, вспоминая, как поймала меня?

— Гордость и предубеждения… — задумчиво сказал я.

— Что?

— Она вовсе не веселится. Она до сих пор переживает, что ваши отношения так резко прервались. Ее, конечно, интересовала история с Тигром, она собирает всякие странности, которые игнорирует официальная наука, но ей нравилось общаться с вами.

Эразм пожал плечами. Потом буркнул:

— Мне тоже было интересно… она так аккуратно дала понять, что и сама — Иная, и знает, кто я такой… но при этом проявила глубокие познания в ботанике… такую интересную статью опубликовала в журнале… очень милая дама, удивительно, что из Моско… извините, конечно, Антон. Но мне раньше не нравились русские женщины.

— Ничего-ничего, мне вот английские не очень… — мстительно ответил я.

— Надо нам было все-таки встретиться, — продолжил Эразм. — Посмотрели бы глаза в глаза, лучше бы друг друга поняли.

— Интернет — он не дает полноценного общения, — сказал я глубокомысленно."

"— Какой Интернет, Антуан? — засмеялся Эразм. — Это было более тридцати лет назад! У вас тогда еще СССР существовал! Бумажные письма… только с маленьким заклинанием, чтобы цензура не просматривала и шли быстрее…

Да… это я и впрямь сглупил. Порой забываешь, что все эти мобильные телефоны и компьютеры появились совсем недавно!

— Так опубликовать в журнале — это именно в журнале? — понял я. — В научном, бумажном? А я-то думал — в «живом журнале»…

Эразм расхохотался до слез. Потом сказал:

— Вот так-то, Антуан. И вы начинаете чувствовать себя динозавром! Скоро начнете украшать свой дом советскими плакатами и красными знаменами! Ничего-ничего, к бегу времен тоже можно привыкнуть… Что ж, давайте я расскажу вам про Тигра. Про моего Тигра. А потом вы объясните, что стряслось у вас.

Глава третья

Семнадцатый век — время не слишком-то приспособленное для счастливого детства. Впрочем, для бурной зрелости и спокойной старости оно тоже не слишком-то годилось. Умереть было не просто, а очень просто. Жизнь была всего лишь прелюдией к смерти и посмертному существованию, в котором мало кто сомневался.

Иногда эта прелюдия была долгой, но куда чаще — короткой.

Как для людей, так и для Иных.

— Ты слушаешь меня или спишь, мальчик?

Эразму Дарвину было четырнадцать лет и в двадцатом веке он бы обиделся на обращение «мальчик». Но в семнадцатом веке это было нормально. Собственно говоря, человек из двадцатого или двадцать первого века принял бы Эразма за ребенка десяти-одиннадцати лет.