Дозоры

Я видел над зданием мельтешение цветных пятен, лучей и объемных фигур; я чувствовал, что некая непонятная мне сила сдерживает обычную высшую магию, не позволяет ею воспользоваться.

И еще чувствовал, что там, на самой верхотуре, откуда начинает расти острый шпиль московского небоскреба, набухает светло-серое облако, ассоциирующееся у меня с бомбой замедленного действия.

Оглядевшись, я зашагал по тротуару. По идее мне следовало торопиться, но шел я в среднем темпе. Так, наверное, было нужно.

Только не спрашивайте – кому?

Плеер сочился очередной мелодией; она мне не понравилась, и я на ощупь коснулся скип-сенсора. Что на этот раз?"

"Мое имя – стершийся иероглиф,Мои одежды – залатаны ветром…Что несу я в зажатых ладонях,Никто не спросит, и я не отвечу…«Пикник». «Иероглиф». Это годится – неторопливая мелодия для того, кто все равно уже опоздал и кому остается только сосредоточиться и обрести всеобъемлющую невозмутимость восточных мудрецов.

Интересно, среди восточных мудрецов встречались Иные? Или вопрос следует задавать не так – встречались ли среди них люди?

Интересно было бы узнать…

Заморочить вахту мне удалось – видимо, простейшие «бытовые» заклинания разрешались даже во время работы Трибунала.

Я подошел к лифтам – вестибюль был странно безлюден. Может быть, подсознательно люди чувствовали присутствие рядом всех сильнейших Иных Москвы и старались не появляться здесь? Нажал на кнопку, и сразу же открылась дверь одного из лифтов. Я вошел, машинально оглянулся: не спешит ли все-таки кто-нибудь к лифту…

И увидел Антона. Только что прошедшего мимо все еще бездействующей охраны.

Интересно, как он меня нагнал? Тоже реквизировал мокик или мотоцикл?

Я стоял, ожидая. Антон смотрел на меня, будто раздумывая, и тоже ждал.

После некоторой заминки я нажал на кнопку, и двери лифта сошлись. Я начал подниматься наверх. Но не сразу на самый верх, а примерно на две трети высоты здания. Оказалось, что еще выше возможно подняться только на другом лифте, который действует исключительно на верхних этажах. А туда, куда мне было нужно, и вовсе вела лишь широкая мраморная лестница со старыми пятнами известки на ступенях. Лестница приводила к двери, открытой в сумраке, но, естественно, наглухо запертой в обычном мире. Перед лестницей как раз подошло к концу священнодействие «Пикника», и плеер случайным образом выбрал очередную песню:

Мне снятся собаки, мне снятся звери,Мне снится, что твари, с глазами как лампы,Вцепились мне в крылья у самого неба,И я рухнул нелепо, как падший ангел…Раньше я слышал эту песню «Наутилуса» лишь мельком, но теперь она вдруг отозвалась в самой душе. Поднимаясь к запертой двери и ныряя в сумрак, я напевал ее вместе с Бутусовым.