Дозоры

 – Вот зачем тута так резко? Ведь просится переход в ре минор… Вот слушайте! – И она напела, как, по ее мнению, должна была выглядеть музыкальная фраза. – Чувствуете? Вот чувствуете? А композитор этого не чувствует! Он будто доказать нам что-то хочет, в каждой фразе, в каждой фразе! Как будто бьет нас. Как будто что-то втолковывает, а непонятливых – розгой, розгой! А музыка – она не такая. Музыка – она… это когда началась мелодия, а ты тут же подхватил, а потом еще удивился – как это ты сам такую не сочинил?.. То есть не написал… Музыка – она родная, а тут будто наперекор… Вот верите, что мне вдруг подумалось? Ну, когда услышала первые ноты? Мне подумалось, что любая музыка уже есть – в душе, в воздухе, в мире, а композиторы – это те, кто для нас ее записывает. Кто-то хорошо записывает, кто-то хуже. Услышал, запомнил – записал. А этот – не из воздуха, не из души. Складно, красиво, но он, когда ноты записывал, не слышал их, а располагал по какому-то порядку. Неестественно. И жирная точка в конце… Почто? Такая жирная, что просто клякса! Грубая. Коробит. А нужно мягче, мягче…"

"Ее голос доносился словно издалека. До меня долетали какие-то обрывки фраз, обломки смысла. В них не было любви, в них не было признания или понимания, не было надежды. В них был укор, упрек, насмешка, презрение, приговор. Очередная критикесса, отличающаяся от прежних произношением слов «пошто» и «мяхше», ругала мое лучшее творение, ругала меня, брошенного, беглого, одинокого, застывшего, замороженного собственной болью и бессилием, оглушенного новой несправедливостью, переполненного праведным гневом, вынужденного пережигать в себе свое бешенство, удерживаться от естественного желания наказать, покарать глухих, слепых, бесталанных, никчемных людишек! Если однажды ледяная корка, покрывающая меня в такие минуты, хрустко лопнет…

– Ленка, егоза! – нарочито громко прозвучало совсем рядом.

Очнувшись, я в недоумении закрутил головой – стою, нависнув над побледневшей Аленой, тяну руки (к ее шее?!), а сзади сбоку, буквально в шаге, – бородатый механик.

– Ленка! – повторил мастер, глядя почему-то мне в глаза. – А вот у меня в крохсфорде слово трудное попалось: «Советский композитор, основоположник современного суггестивно-трансового направления в симфонической музыке». Девять букв.

Прежде чем до меня дошел смысл формулировки, я поразился, с какой чистотой она была произнесена – ни намека на местный говорок! Издеваются они надо мною, что ли? Между тем буравящий взгляд пожилого механика буквально телеграфировал мне: «Не балуй!»

– Михальчук, – едва слышно отозвалась Алена, затем рывком поднялась с бревна, коротко посмотрела на меня, вновь отвела взгляд. – Пойду я.