Секретный Дозор

Бога джунглей одного африканского племени, — раздался голос шефа. Он бесшумно вошел в кабинет и протянул мне микроскопическую, размером чуть больше наперстка чашечку с ароматным, дымящимся кофе.

— Спасибо, Василий Петрович, — поблагодарил я его. — Чей-то подарок?

— Из командировки привез, — буркнул шеф и, сев на стол, сказал. — Кофе с коньяком. Пей и рассказывай.

«Вот это новость, — подумал я, отхлебывая обжигающий и невероятно вкусный кофе. — Оказывается, у нас есть командировки в Африку».

Шеф терпеливо ждал, пока я не отставил пустую чашку и, собравшись с духом, начал говорить. Мне хотелось рассказать, генералу как все началось и как все кончилось. Я старался, как мог, но рассказ получался сбивчивым и до странности малоубедительным. Может быть, причиной тому была примесь коньяка в кофе. Может до недавнего времени еще периодически бившая меня мелкая нервная дрожь. Контраст между теплым покоем квартиры Данилова и невероятными событиями сумеречного августовского леса был непреодолимой пропастью. Через нее можно было перешагнуть, лишь опираясь на опыт и понимание конкретных условий. Но здесь, в огромном мегаполисе, вдали от давно забытых ночных детских страхов, которые совершенно неожиданно для меня превратились в жесточайшую реальность, рассказываемая шефу история, даже мне казалась фальшивой и неправдоподобной. После первых же слов мне почему-то стало казаться, что я все это выдумал и чем больше я говорил, тем хуже все выглядело. Примерно на середине повествования я посмотрел на Данилова и едва заставил себя продолжить рассказ, с великим трудом удержавшись от того, чтобы не замолчать. Было ли это недоверием с его стороны? Нет, вряд ли. Хотя на лице шефа я видел неловкость и недоумение, откровенное непонимание.

Все было не так уж безнадежно, когда я рассказывал о фактах, которые, еще можно было проверить или воспринимались на веру в силу богатого жизненного и оперативного опыта моего начальника. Это относилось к появлению Фадеева, к длительным и малоубедительным уговорам меня. К помповому ружью, которое казалось таким ненужным на семейном лесном отдыхе и которое больше всего напоминало мне чеховское ружье, стреляющее в конце спектакля. От этого все еще больше выглядело плохо режиссированным театральным действом.

И лишь когда я перешел к реальности иного рода, событиям, которые не так-то просто, было уточнить, проверить, стало совсем плохо. С каждой минутой чувствовалось все возрастающее недоверие Данилова. Я старался рассказывать спокойно, без эмоций. Даже сухо. Одни только факты. Хотя, когда перешел к знакомству с Соколовым, стычке с нежитью меня опять начало трясти.