Доверие

Почему мы решили отправиться в поход с палатками, провести время вместе и вспомнить, за что наша семья должна испытывать благодарность.

Анна Лей мертва. Моя мать.

Горло сжимается. Грифф поднимает свои огромные изумрудные глаза, наблюдая за мной. Выдавливаю из себя улыбку ради него.

– В голове не укладывается, – тихо произносит Ной. – Мне кажется, в глубине души она была совершенно другим человеком. Если бы не наркотики.

Почему он так думает? Мать не принимала наркотики в тюрьме. В общей сложности она провела в заключении пятнадцать лет, лишь ненадолго выходя на свободу между сроками, и за все это время связалась с нами всего раз и только для того, чтобы попросить денег. Воровство, грабеж, торговля наркотиками… ненадлежащее исполнение родительских обязанностей. Она была плохим человеком.

Я все помню. По-прежнему не могу ездить в машине с закрытыми окнами.

– Может, она хотела быть другой, – продолжает он. – Той, кто смеется со своими детьми. Играет с нами. Хотела объятий любящего мужчины.

В голове всплывает картинка: мать, лежа на спине, поднимает меня ногами, будто я лечу. Она улыбалась. Я смеялся.

– Разве не этого всем хочется? Не быть одиноким?

У него нет воспоминаний, связанных с ней. Несмотря на то, что брат младше всего на год, он был слишком мал, чтобы ее запомнить.

У матери обнаружили рак в марте, и болезнь быстро сделала свое дело. Она умерла в тюрьме две недели назад.

Возможно, Ной прав. Если бы мать не попробовала наркотики, может, была бы другой.

– Просто я хочу помнить ее такой, какой она могла стать. – Его голос затихает до шепота. – Я уже устал ее ненавидеть. Все кончено, и теперь, возможно, все, что ей нужно – не быть одной. Знать, что мы иногда думаем о ней.

Слезы подступают к глазам. Как бы ни сопротивлялся, мать твою, не могу их остановить. Я кашляю в попытке скрыть душащие меня эмоции. Черт бы тебя побрал, Ной.

Она мертва. А я тем временем каждую ночь купаюсь в тепле своей любимой семьи. Зачем мне ее ненавидеть?

– Ай, к черту. – Вытерев глаза, собираю посуду и чашку-непроливайку. – Оставь половину. Я развею ее прах на пике.

Не глядя на брата, оставляю вещи, подхватываю своего ребенка и выхожу из палатки, пока не опозорился еще сильнее.

Папа стоит у кромки пруда. Я направляюсь к нему, развернув сына лицом к водопаду. Когда мы впервые привели сюда его маму, она сидела на пляжном полотенце примерно в этом же месте.

Обернувшись, отец улыбается Гриффину.

– Не пойму, на кого он больше похож.

Смотрю на своего ребенка. Его волосы темнее, чем у Тирнан, однако гораздо светлее, чем у меня. Хотя глаза точно мои.

– Мне все равно. Главное, он любим, – говорю я.

– Еще как любим. – Папа сматывает леску в катушку. – Если захотите завести еще нескольких, я не возражаю.