Дотянуться до звёзд

У тебя, как и у всех людей, есть скрытые хорошие качества, хоть ты и считаешь, что чувства похожи на миндалевидные железы.

– Когда я такое говорил?

– В день, когда мы познакомились в библиотеке. Ты сказал, что чувства – как миндалевидные железы, пользы от них нет, но они могут стать источником дискомфорта, и лучше бы их удалить.

– Я действительно так сказал.

– Ты по-прежнему так думаешь?

Он посмотрел на меня своими океанскими глазами.

– Больше, чем когда бы то ни было.

Атмосфера за столиком вдруг накалилась, расстояние между нами словно сократилось с нескольких футов до нескольких дюймов. В памяти всплыл сон, приснившийся мне в Небраске, про то, как я целовала Коннора, а открыв глаза, увидела Уэстона…

Я кашлянула и отвела взгляд, хотя какая-то часть меня хотела оказаться ближе к Уэстону и узнать больше.

– Что? – мягко спросил он.

– Я не могу тебя раскусить, Уэстон Тёрнер.

– Почему ты всегда зовешь меня Уэстоном, а не Уэсом?

– Уэс – это, вообще-то, сокращение от «Уэсли». А имя «Уэстон» уникально.

– Только ты так меня называешь.

– Тогда я, видимо, тоже уникальна.

Едва заметная улыбка тронула его губы.

– Можно я воспользуюсь своим уникальным статусом и задам еще один, более личный вопрос?

– Спрашивай смело. Только учти, я могу воспользоваться своим статусом Амхерстской Задницы и уклониться от ответа.

Уэстон стиснул зубы, в сине-зеленых глазах промелькнул гнев, но так же быстро исчез.

– А это, – проговорил он, – вопрос на миллион долларов.

– Он свалил, когда мне было семь.

– Пытался сбежать потихоньку, как последний трус. Ему не хватило смелости предварительно объясниться с моей мамой или посмотреть в глаза мне и моим сестрам и сказать, что он нас бросает. Но мы его поймали.

Мои глаза округлились.

– Ма и я, – пояснил Уэстон. – Я был в школе, у меня подскочила температура, и Ма забрала меня с уроков. Когда мы вернулись домой, отец как раз грузил чемоданы в машину.

– О боже. – Я взяла его за руку. – Уэстон… Что же вы сделали?

Он пожал плечами – получилось резкое, рваное движение.

– Он уехал, не сказав мне ни слова, и я за ним гнался.

– Я бежал за машиной, но он так и не остановился.

Я откинулась на спинку стула.

– Боже. Мне так жаль.

Мое сердце разрывалось от боли; теперь мозаика по имени Уэстон Тёрнер полностью сложилась. Он не моральный урод, а брошенный, поставленный в тупик ребенок, который вырос, но до сих пор гонится за той машиной.

– Наверное, тебе было очень тяжело жить и не знать, почему он ушел, – сказала я.

– Мне плевать, почему он так поступил, – ответил Уэстон. – Мне неинтересно, почему он оказался такой слабой, трусливой пародией на мужчину. К тому же за минувшие годы я придумал для него миллион других оскорблений. Легко ответить на вопрос «почему».