Доступ к телу

Что стоит только дернуться, и я буду поймана, смята. Чудесно ощущать силу, мощь, готовность, фокус.

– Больше не раздвину для тебя ноги!

Он почти целовал. Скользил по губам, едва касаясь.

– Секс со сжатыми бедрами – очень красивый секс, очень чувствительный. А я буду пробираться очень напористо.

– Тебе пора, кажется. – Я вздернула бровь. – Я приготовлю пока. Умираю, как есть хочется.

– Приготовь, пожалуйста, на двоих.

Теперь мои брови взлетели непритворно, и обе. Странная фраза. А кто-то готовит только на себя, после демонстративно съедает, моет тарелку и уходит?

Опять серьезность, разбавленная усмешкой. Его прежняя женщина, какой бы она ни была, действительно готовила на одного? Или не готовила вообще?

Я знала, чувствовала позвоночником, что не стоило этого говорить. Гранд стал неуловимо напряженным, стал тем Грандом, который впервые встретил меня на базе. Почему-то задеревенел, постарался этого не показать, просто оделся, обулся и ушел – моя фраза ему о чем-то напомнила?

М-да, сложно вытянуть историю из того, из кого она пока не вытягивается. Но еще не вечер. А мне очень хотелось спагетти с мясной подливой и сыром. До бурчащего живота, до одури, и я принялась искать взглядом холодильник.

– Гостья, значит? До сих пор у тебя?

Гранд молчал, а Люк Коган – автомеханик, мастер на все руки и просто друг, – смотрел проницательно. Он вообще был семи пядей во лбу, этот парень, догадывался обо всем с полуслова. Сейчас он быстро и профессионально крепил на корпус машины подпорки из жесткого пластика, чтобы не помялся кузов, когда вертушка потянет вверх. Эта самая вертушка, рассылая тонны гула и ряби, послушно зависла над мостом, спустив крюки.

Гранд крепил подпорки тоже. Действовать приходилось осторожно – доски все еще скользкие; снежный фронт почти прошел, начало очищаться небо.

– И ты не сказал ей о том, что здесь опасно?

Они оба знали о комиссионной Двери.

– Видимо, как-то мягко сказал.

Гранд знал Люка не первый год. Борода клином, стрижка на старинный лад шапкой – ему совершенно не шло, даже портило приятное лицо, широкое в скулах и зауженное книзу. «Сердечком» – так называл эту форму подбородка сам Коган и стеснялся ее, как своих «кроличьих» передних зубов, по мнению Гранда вовсе не «кроличьих». Просто чуть длиннее остальных, но вполне гармоничных. Люк, однако, улыбаясь, всегда прятал их, отчего его улыбка выходила немного девчачьей, флиртующей. Впрочем, истинно мужскому характеру это не мешало.

Как раз та самая жеманная улыбка. Сколько Гранд ни говорил, что лыбиться во все тридцать два зуба Люку шло бы больше, тот плевал на советы. Будто намеренно портил себя, чтобы к нему не липли бабы – с последними, кстати, вообще не ладилось.